— Что ты собираешься…
Кхассав обернулся, больно схватив Джайю за руку. Та поежилась, отводя глаза вниз: сил смотреть в лицо ахрамада, свирепое, жадное, опасное, как у зверя, не нашлось.
— Исправлять ваши ошибки.
Он, отбросив руку супруги, снова размашисто зашагал к помосту, а потом вдруг остановился, оглянулся:
— Это ведь она привезла тебя сюда? Почему вы не подружились?
— Что? — недоуменно воззрилась раманин. — С Бансабирой? Но раману Тахивран…
Кхассав почернел в лице от одного имени матери и махнул рукой.
— Заткнись.
Бансабира на любезность уже не отозвалась, теряясь в толпе празднующих и принимая вид скорее задумчивый. Где-то тут она видела Гистаспа с Сагромахом. Куда они делись?
— Тану Яввуз, — раздался деловитый голос сбоку. Бансабира обернулась:
— Тан Дайхатт, — вежливо склонила голову на полдюйма.
Аймар улыбнулся Бану в ответ, а потом непроизвольно сполз взглядом с лица женщины на оголенные шею, плечи, покатые бедра и обнаженную кожу ноги. Сглотнул, взметнул взор снова вверх и вышептал безотчетно:
— Вы чудесны сегодня.
Краем глаза он глянул на дочь рамана и раману, сидевшую недалеко от матери. За успех в подавлении бунта Тахивран пообещала ему, Дайхатту, руку дочери. Девушка вполне симпатичная, признал Аймар сразу, но почему сейчас кажется настолько невыразительной?
— А вы слишком расчетливы, чтобы я поверила, будто вы выловили меня только затем, чтобы сказать это, — беззлобно отозвалась Бансабира. Ее привычка видеть врагов во всех, порядком изматывала, особенно сейчас, когда голова была занята посланиями от Юдейра и оборванной встречей с Сагромахом.
— Напрасно, — в тон ответил Аймар. Кажется, не обиделся. — Я вполне искренен. — Здесь очень шумно. Прогуляетесь со мной в саду? — он подал руку. Бансабира облизнулась, медля с ответом. Огляделась, словно это могло помочь с решением. Ох, не до него сейчас. Но ведь ее выбор должен определяться и между ним тоже. С его-то тридцатью тысячами под стягами…
Женщина вложила руку, украшенную по запястью тонкими нитями золотых браслетов, исключительно в форме жеста. Едва Дайхатт расценил его, как согласие, Бану, шагнув к ближайшему выходу в сад, сцепила руки перед собой.
— О, танши нет? — Гистасп почему-то подошел к Маатхасу.
— Как видишь, — протянул тот весьма философским тоном, глядя, как Бану разговаривает с Тахивран.
— Умыкнули из-под носа, — вполголоса прокомментировал альбинос взгляд Маатхаса. Тот усмехнулся. — Собственно, это даже неплохо, — вдруг не по-своему деловым тоном добавил Гистасп. — Давно хотел поговорить с вами, тан…
Сагромах испытал серьезное недоумение и страшно заинтересовался. К чему бы это?
— На трезвую, так сказать, голову, — чуть тише добавил Гистасп, скосив взгляд куда-то в бок.
Сагромах засмеялся.
— Так чем обязан, Гистасп?
— Ну, с вами я явно не политику обсужда…
— Тану идет, — вдруг обронил Сагромах, а потом вдруг нахмурился: едва удалось встретиться с ней взглядом, Бану перехватил ахрамад.
— Пойдемте на лоджию, — позвал Гистасп и намеренно вывел Маатхаса на балкон, с которого открывался вид на сад. Дорогой альбинос обновил выпивку на подносе у слуги, так что, остановившись у парапета, какое-то время Гистасп и Сагромах пили молча. Вскоре в саду показалась Бану в компании Аймара Дайхатта, и Маатхас помрачнел. Он оглянулся, проследив выражение лица собеседника, и, желая отвлечься, облизнулся:
— Не знаешь, с чего начать?
Гистасп опустил бесцветно-серые глаза, блуждая взглядом во влаге вина. Да, так сразу и не скажешь.
— Гистасп, — позвал Маатхас, — мы взрослые люди, говори, как есть.
Гистасп запрокинул голову к небу — солнечному, безудержно светлому и чистому, как намерения благородного мужчины — оскалился, собираясь с духом. Потом выдохнул, пригубил вина и, указав бокалом на гуляющих по парку танов, заключил:
— Она должна быть с вами.
Маатхас замер с вином у губ. Если признаться в душе, он ожидал чего-то подобного, но все равно сейчас на лице застыла неминуемая печать напряжения. Пусть бы Гистасп и был старше, пусть бы и находился подле Бансабиры все время, выслушивать советы по такому поводу Сагромах находил неловким. Любовь — дело двоих, не меньше, не больше.
Видя колебания собеседника, Гистасп чуть улыбнулся: второе слово всегда дается легче первого.
— Она должна быть с вами, — настоял генерал. — И знаете почему?
Маатхас с одной стороны хотел сказать Гистаспу, что тот лезет не в свое дело, и лучшим для него будет заткнуться вовсе. Но с другой, больше всего на свете Сагромах желал, чтобы альбинос продолжил говорить, сказал то, что Маатхасу нужно услышать, и — чего таить греха — дал уже, в конце концов, какой-нибудь дельный совет.
Не зная, что выбрать, Маатхас обернулся на Гистаспа и молча посмотрел на него, надеясь, что тот увидит в его взгляде чего-нибудь такое, что заставит генерала самого принять решение: продолжать или умолкнуть. Тот усмехнулся неуловимо, уставился перед собой на гуляющих вдалеке госпожу и Дайхатта, и изрек:
— Вы любите ее.
Маатхас задохнулся — но не мешал.
— Любите без памяти, — горячо заверил Гистасп, как если бы Маатхас сам был не в курсе. — Глубоко и истово, так что я не сразу даже понял, насколько вы серьезны.
Маатхас немного пришел в себя и с помрачневшим в отчаянии лицом тоже отпил вина — большими глотками.
— Как вообще понял, — пробурчал вслед.
— Бросьте, — вдруг посмеялся Гистасп, — ваши чувства очевидны. Достаточно хоть раз увидеть, как вы смотрите на тану. Не говоря о большем.
— А как я смотрю на нее? — вдруг заинтересовался Сагромах.
— Хм, — Гистасп покрутил в пальцах хрустальный бокал с вином, размышляя над ответом. — Как это ни тривиально, но, если бы тану Яввуз была луной, вы выли бы волком на ее свет.
Теперь с горькой иронией хмыкнул Маатхас.
— А разве сейчас все не как ты сказал?
Гистасп обернулся к парапету балкона спиной, прислонился поясницей, пригубил вина и, удерживая бокал несколькими пальцами, вознес перед собой указующий перст той же руки.
— Не совсем. Танша любит собак, в том числе волков. И, знаете, немало из них воет на нее. Но в отличие от Юдейра, от ее наставника (не уверен, но встреча с ним навела меня на эту мысль) и всех других, у вас есть то, что позволяет вам, тан Маатхас, — Гистасп подчеркнул титул Сагромаха, — прыгнуть в небо за этой луной — и поймать.
Маатхас вопросительно вздернул бровь, прямо уставившись на собеседника.
— Статус, — пояснил Гистасп. — Право по рождению составить ей пару.
Маатхас перевел глаза вдаль — на Бану и Аймара.
— Вся гнусность в том, — продолжал Гистасп, — что у остальных танов оно тоже есть. Положа руку на сердце, тан: вы всерьез считаете, будто какой-нибудь Аймар Дайхатт или, того хуже, Мураммат Раггар заслуживает таншу больше вас? — Сагромах с недоумением воззрился на альбиноса: это озлобленные нотки мелькнули сейчас в его голосе?
— Бансабира Яввуз должна быть с вами, — непререкаемо заявил Гистасп. — Вы можете этого добиться, хотя бы потому, что желаете ее — ее всю, — больше остальных. Но вместо этого вы все время отходите в тень, уступая дорогу предприимчивым, заносчивым, и подлым.
Гистасп, похоже, не на шутку озлился, удивился Сагромах, впервые застав такое настроение альбиноса.
— Я не представляю, как можно заставить ее сделать хоть что-то, — наконец, сдавшись, поведал Сагромах. Если здесь можно получить совет, почему нет?
— Ее и нельзя заставить, вы прекрасно знаете. Но тану можно убедить. — Взгляд Гистаспа вдруг сделался, как перед отличной охотой или партией в шахматы со стоящим противником.
— Тан, — воззвал Гистасп не по-своему патетично, — вы заслуживаете Бансабиру не потому, что вы — северянин, и вас поддержит наш танаар. Не потому, что соседские земли ценнее каких-нибудь других. Не потому, что ваши неполные пятнадцать тысяч якобы могущественней тридцатитысячной орды Дайхатта или ваши сундуки будто бы больше запасов жадного Каамала, — Гистасп чуть подался вперед и доверительно поведал: