Бансабира вздохнула.
Чтобы ни случилось, к Маатхасу она не пойдет. Он не принял ее тогда, и сейчас невозможно залезть под его одеяло, не оскорбив его чувств, и не потеряв своей гордости, которую вопреки всем мнениям Сагромах в ней настойчиво ценит.
Она не пойдет.
После разговора с Гистаспом Сагромах битый час ходил из угла в угол, просчитывая количество шагов от одной стены до другой. Даже, когда расстояние было уже хорошо известно, тан не останавливался — стоит перестать считать, и в голову мгновенно неудержимым вихрем ворвутся все сладкие и опасные мысли. Идеи, которые захочется сейчас же притворять в жизнь.
Значит, она, Бансабира, хочет, чтобы Сагромах отбросил сомнения? Чтобы был решительнее? Чтобы утратил благочестие, а вместе с ним и самоконтроль?
Маатхас не был уверен, что поступил бы правильно, но чувствовал, краснея до ушей, что и впрямь ведет себя как мальчишка. Мужчина бы давно уже взял все, что ему причитается, но… разве ж мужчина состоит только из этого?
Сагромах схватился за голову — он совсем запутался. Он так старался быть достойным восхищения, так старался все сделать правильно…
Но ведь лучше один раз вовремя, чем два раза правильно, прозвучал в его голове альтовый насмешливый голос. Маатхас повел шеей: решено. Если сегодня Бансабира придет, если хотя бы пошлет записку или того же Гистаспа, он, Сагромах, больше не остановится.
— Ты не можешь так обращаться со мной при всех, — бросила Джайя, врываясь в спальню ахрамада, когда торжество подошло к концу. Кхассав был гол по пояс и, кажется, целенаправленно напивался. Хотя, когда он заговорил, Джайе подумалось, что алкоголь и впрямь не берет его, если он может говорить настолько твердо.
— Я — наследник трона Теней, нахожусь в своем дворце, и ты говоришь мне, будто я не могу разговаривать со своей женой так, как вздумается?
Джайя попятилась: а, может, алкоголь действует на него, как на всех.
Кхассав отставил высокий кубок, поднялся, тяжелой поступью сократил расстояние между ними. Джайю тошнотворно обдало облаком хмельного угара, отчего беременная женщина едва не исторгла все съеденное на празднике. В позыве она зажала рот рукой, но Кхассав тут же отнял тонкие пальчики.
— Ты… — Джайя растерялась. — Иллана, Мать сущего, — нашлась молодая женщина, — велит мужчинам защищать женщин, а не унижать их при всех.
Она вздернула голову: а что? Должен же быть хоть какой-то толк оттого, что она целыми днями слушает нотации в храме Двуединства, куда со дня прибытия гоняет ее раману Тахивран.
— Хо, — скалясь, протянул Кхассав с интересом. — Заморская дурочка, наконец, начала понимать суть вещей? Похвально.
— Отпусти, — Джайя вырвала руку и отступила еще. Кхассав не преследовал — ухмыляясь, раскачивался, где стоял.
— Но видишь ли, Иллана — лишь одно из воплощений Всеблагой. А вот Шиада дает мне право выбора: воздавать по заслугам или простить. Как думаешь, следует ли мне простить, что женщины, которые призваны помогать мне блюсти в стране мир, подначивают распри среди ее танов?
— Я тут ни причем, — выпалила Джайя мгновенно.
— Серьезно? — он опять сделал шаг к супруге. — А разве не ты заявила, что не смогла подружиться с Бану Кошмарной?
Джайя самым нецарским образом насупилась, цокнув:
— Опять эта Бану.
— Для тебя — только Бану, — загрохотал Кхассав, схватив жену за руки. — Моя мать заимела по дурости во врагах Сабира Свирепого. Бойня закончилась и — вот удача, — он сдох. Отличный шанс начать с чистого листа. По крайней мере, тебе и мне, ведь моя мать принадлежит поколению Старого Волка и невечна. Но почему-то я возвращаюсь и нахожу, что в жены мне привезли девчонку, которая и без того ничего не зная, хватается за ошибки прошлого, как за пример.
— Откуда мне было… — зашлась от возмущения Джайя. Кхассав, высоколобый, с орлиным зрением и змеиной гибкостью, встряхнул жену и тут же перебил:
— Я здесь почти полгода. Полгода, Джайя. Что мешало прийти ко мне хотя бы с одним вопросом?
Джайя молчала, нервно сглатывая: что ему на эту сказать?
— Почему до тебя не доходит, что твое правление совпадет с моим, а не с царствованием раману Тахивран? — не унимался Кхассав. Он тряс жену так сильно и смотрел так непререкаемо требовательно, что теперь раманин всерьез тошнило от страха.
— Потому что, — с трудом насмелилась Джайя, — с окончанием Бойни Двенадцати Красок…
— С окончанием, — заголосил ахрамад еще громче и еще более угрожающе, — Бойни Двенадцати Красок, Бансабиру Яввуз надо было наречь не только Особенно Мудрой, но и Великодушной. Клянусь, если бы я добрался до дворца династии с возможностью взять ее штурмом, имея сорок выставленных тысяч вдоль главного тракта и союзников во всех четырех сторонах, я бы не оставил династию в покое и сам взобрался на трон. Но она оказалась куда умней, — почти с досадой выплюнул Кхассав. — Куда дальновидней и куда великодушней… Это же надо так, — в сердцах вскинул руки ахрамад, оттолкнув при это супругу.
— Великодушнее? — обозлилась Джайя, положив руку на живот. — Бансабира Хитрая вывезла из столицы и из дома твоей матери все золото, — с праведным гневом в глазах заявила Джайя.
— Все золото, — передразнил Кхассав немедленно. — Это что ли было твое золото, что ты так переживаешь? А мать хороша, как всегда. Всю войну пособничала собственному отцу, вместо того, чтобы приказать отрубить голову ему и Шауту, и, тем самым, пресечь Бойню на корню. Если бы раману не выслала меня… — со всей злостью, на какую был способен, Кхассав впечатал тяжелый кулак в одну из подпор высокого кроватного балдахина, отчего дерево жалобно скрипнуло. Джайя, перепугавшись, вжала голову.
— Золото, Джайя, бесполезно, если им некого купить. Твой отец ведь тоже не бедный человек? — не спрашивая, поинтересовался он. — Давай проверим, как ему поможет богатство, если я разрежу его надвое?
— Не смей угрожать моему отцу, — вскипела женщина.
— Отчего это? Что он такого мне дал, чтобы я отнесся к нему с уважением? Дочь, которая не способна видеть дальше собственного носа?
— Я сказала…
— ЗАКРОЙ РОТ, — Кхассав окончательно стал сам не свой. — Замолчи, — он в два громадных шага преодолел расстояние между ними, нависнув над женщиной тенью самого смертоносного из Богов. — Своим отказом сменить власть, — зашипел ахрамад, наклоняя лицо к женскому и удерживая Джайю за подбородок, чтобы не могла отвести взгляд, — и забрать лишь золото, Бансабира будто заявила на весь Яс, что она не предательница короны и узурпаторша, как всем внушала Тахивран, а лишь справедливо мстящая дочь своих предков и преданная союзница отцу и Маатхасу. Если мне не соврали, Бану была одержимой местью за мать, не так ли? Кто начал войну Джайя? Кто не прекратил ее, хотя был обязан перед Богами, волю Которых воплощает на троне Яса? Из-за кого погибла мать Бану Комшарной? Ее и без этого молва уже нарекла Избранной Шиадой, а после такого шага… АГРХХХХ, — зарычал Кхассав совсем утробно.
— Кхассав, успокойся, прошу, — пискнула Джайя, но тот только побагровел от наглости его успокаивать и, отпустив жену, размашисто зашагал по комнате:
— Девочка, выросшая без отца и матери, заматеревшая в боях Храма Даг, возвращается на родину спустя почти десять лет отсутствия и — по мановению пальца возвращает титул наследницы крупнейшего танаара. Девочка не оглядываясь выходит замуж за соседа и рожает сына в полях вражеских земель, отчего все союзники начинают испытывать желание пожать ей руку. Девочка доходит до столицы и — оп, — делает благородный жест, который внезапно показывает всем в Ясе, что раздор двух домов два дома и решают, и не было никакой надобности втягивать в это остальных.
Кхассав всплеснул руками, улыбаясь цинично и восторженно одновременно.
— Может, ход неосмотрительный, но он мгновенно прибавил к ее чести в глазах всех танов. Я читал все донесения разведки и все хроники, которые остались в столице и которые успели накропать наши летописцы. И да, Джайя, Бану — Хитрющая и Коварная, но она заставила всех поверить, будто никогда никому не врала относительно намерений. И ты глянь. Сегодня Бану Кошмарная самый честный тан, к слову которого стоит прислушиваться, поддержкой которого стоит заручиться.