После проговорился (вообще была склонность проговариваться и к тому же он частенько говорил во сне, потому, мама иронизировала, secret serviсe не для него), что спецоперацию «Butterfly» (приманить меня нимфалидами на стезю военного толмача в дальних странах) измыслил длинноносый, хотя правильнее стало бы «Borboleta» — «бабочка» по-португальски — смеялся отец, а длинноносый — под титановый гул моторов (разговор в самолете на обратном пути) — выкрикивал: «Твоя лингва — боевой слон, меч Македонского, стратегический бомбардировщик (у длинноносого уже тогда была тяга к соединению библейского слога с технической номенклатурой), и вот, твой слон, твой меч, твой бомбардировщик, под титановый гул моторов, приближается к Карфагену, Содому, тайным обиталищам Гога-Магога — но в последний момент из люков бомбардировщика упадут не бомбы, а — плюшевые медведи!» Ну, вы узнали наконец того самого соловья, похитителя Антимаха и Дэвидсона? Отец, убедившись, что сын выскочил из-под сачка военно-переводческой карьеры, сквитался по-детски — реквизировал чешуекрылых красавиц для певца побед и индустриальных рекордов. Не помню, чтобы снова их линии жизни пересекались. У отца, в отличие, например, от Вернье-старшего, отсутствовало пристрастие к коллекционированию имен в записной книжке. И пусть, как ни воспитывал он в себе des vertus d’homme, в нем оставалось женственных черт достаточно, чтобы набить косметичку, все же не был из тех, кто счастлив присутствовать на юбилейных банкетах триста девяностым по списку — удел мужчинок. Зря, что ли, говорил: «Ame nda kuba».
Изумлены моей памятью на умбунду грамоту? А разве каждый культурный, без обиняков, человек не должен пропеть с легкостью «Aha oe feii?» Следует поджать хвостовой отросток особам, вернее, особям, у которых тест, с позволения, на интеллигентность — «твóрог-творóг» (ну не «пахтанье» же, в самом деле, тогда я его слопаю сам, пользительно), а на «Aha oe feii?» вылупят зенки. (Что, попался, читатель? Топай давай на Волхонку, замри перед таитянскими ню Поля Гогена — «А, ты ревнуешь?» — «Aha oe feii?»). Разлеглись полувалетом, хотя я не осведомлен, встречаются ли валеты женского пола. Но отец, точно, бросил их на ломберный столик нашего поединка: «Тебе никогда не увидеть “Aha oe feii” живьем». Сомнительно, что я смог бы растолковать ему даже сейчас: «жизнь» и «сон о жизни» не сопоставимы. «Жизнь» умирает, «сон» остается. Футбол, радиоприемник для secret serviсe со спичечный коробок (он слушал трансляцию футбольных ристалищ, когда собирал грибы в хилом околодачном леске), гарем пивных кружек (тридцать шесть общим счетом — отборные, прочие роздал — главной наложницей короновал голую чешку верхом на Швейке — мотив вековечный — от выездки Фрины на старичке Аристотеле), библиотека со своеобразным подбором (включая две мои книжки — о музе Матисса и о японской гравюре — с дарственными оба раза на один манер — «Тебе — от меня»), а в статусе негуса — португальский атлас Африки размером не с Африку, но в половину обеденного стола, пятисотстраничная стопка бумаги для мемуара века (он взял паузу после десятой, писал неизменно от руки, муравьиным почерком, неудивительно, что там снуют «lolonjinji»), портмоне — спутник странствий — из змеиной кожи, со скрытым отделением, где больничные письма матери, выписки из Петра Великого с мудростью верной, но грубоватой, французские цитаты Ларошфуко, и под всем этим — квадрат, сложенный вчетверо, оттого стерт на сгибах, — я перлюстрировал подростком (вы не шарили у родителей?) и понял, что когда падаешь в воздушную яму, на дне которой тропическая пасть, слова на листке хоть какая-то страховка — «иже еси на небесех» — где это всё?