26.
Ты стычки тушишь деловито, переход «от жилы тянуть» к болтовне о Пейцвере проще, чем от forte к piano, — кофе анкор? Да, кенийская принцесса, еще анкор. Конечно, пши-ю, пши-ю (со второго раза пойлице что надо, а мой отец, как тебе известно, был африканофил), я, не исключено, сам через месяц наплюю на «шифр» — дело не в шифре, а в тебе — привык, что умеешь слушать. Я, когда пишу, представляю, что читать будешь только ты (не говорил? вот — говорю). Но Шеллинга (вместе со Шлегелем, кстати, их двое — Август и Фридрих) ты приложила зря, признай, не дока и начитана в них менее, чем в Терруанэ (улыбка; мой способ примирения неочевиден). Ну все мы чего-то не знаем (не уверен, что твоя интонация относилась к почтенным немцам). Но вот что непонятно (тут у тебя мелодия не без садизма): боготворишь Коро, а издеваешься, как Тулуз Лотрек. Поправлю, мадам, поправлю: Де Тулуз-Лотрек-Монфа, да и лирические нотки ему не чужды. Да, еще просила не собеседовать с самим собой: наблюдая пример, твои дети тоже станут сумасшедшими. Ты тронула мой лоб (материнский жест, на самочувствие не жаловался). Если болит голова, можешь остаться. Хочешь, найду ноутбук, ты набросаешь про шифер? (Идя на мировую, не отрекаешься от родства с козами — субботинская порода — а шифер, само собой, верх остроумия). Глазами лучше. Потому что всегда нервничаю, когда ты перед публикой (ты не догадывался, потому что сам гиппопотамокожий), останься и твори, моншер (настойчиво?) Не Васек, а другой васек доставил меня, безгрешного, до Москвы. И я все прикидывал: робкий шаг? забота об алкоголике? А если у Звенигорода вскрик (понатуральней): забыл, васек, я тезисы для конференции («тезисы» — это архиубедительно).
«…думала позвонить, волновалась, как доехали? такой гололед… васек не отчитался, думала, ты спишь…» (на следующий день) «…я не могла заснуть, этот кенийский жмых, ты прав, ужасный, а еще туда плещут абсент, хотя в Кении он запрещен, что-то местное, забористей, чем абсент. Прости, я перепутала: абсент, не абсент, пантеизм, панэстетизм… Ты заморочил мне голову. Ну ты посвятишь меня, дуру, в концепцию (легкий смешок, но не обидно) прекрасного? Не сейчас — я тебя разбудила? — потом…»
Как будто мало было концепций, мало шифров. Помнишь, у Михайловых? «Я жалею, что не художник, лишь историк искусства» — «Почему?» (наивность берлинской лазури) — «Ну… я рисовал бы только тебя…» (все притухли) «Во-первых, тебе не надо платить…» Коллективное веселье — добродушный цензор, «во-вторых» не понадобилось… А у Никогосяна? Женожор (женолюб прозвучало бы ханжеством) сам затеял: сколько женщин у Пушкина, сколько женщин у Есенина, сколько у Тикиняна… (В самом деле, сколько у Тикиняна?) Захотелось мне сыграть в ментора: «Сдержанность — навык джентльмена». Мы с тобой не догадывались, что радио Раппопорт работает без глушилок. Всего милей вышло, когда Джефф и Грейс удумали провести медовый месяц (спустя год после подвенечных объятий) в Москве и месячишко в Питере (ты спрашивала, я вызвался стать гидом из древней дружбы или прознал, что ты будешь на премьере у Валерия Авессаломовича? нежданная встреча в фойе! нежданная прогулка на катере!), и еще с неделю в Бухаре, Самарканде, Хорезме (Джефф все ж таки ориенталист, не забывайте). Московский sabantuy, можно сказать, был скромных масштабов (ты насчитала тридцать восемь гостей, по преимуществу англожурналистские лоботрясы, посольская мелочь). Безвинная болтовня (Самого еще не клевали, наоборот, цитировали кого-то из альбионных простаков, заглянувшего в глаза Самому и нашарившего там — что думаете? — душу!). Англичане — алкогольчане (каламбур Джеффу пришелся, я растолмачил), разговор всё скольжей и оплотнистей (псевдотредиаковский переводу не поддается), присыпчатая блондинка — персона почти на центнер — напирала бюстом на Джеффа и на статистику небезопасного секса среди школьников, в качестве специи анекдот «Аист приносит детей потому, что Аист их делает» (все смеются, английский юмор), кто-то прояснел, посерьезел, выступил с содокладом — «Office romances never work» — устарелое правило («Служебные романы до добра не доводят») — хотя (парламентская приостановка) здесь торчат уши (если, конечно, уши) возможного harassment (секретарша, к примеру, склонилась, чтоб подхватить слетающий на пол отчет и…; или, к примеру, шеф, нависая над секретаршей, делает вид, что инспектирует соответствие документа официальному стилю, а сам глазами лезет туда, куда от рождения лезут все, — не глазами — губчонками), но да не станем фундаменталистами сексизма (Джеффа поддержала стена, персона не отступала, нимфа Грейс, казалось, была далеко — ее увлек, о боги земные, сам Землеройка — наконец-то я признал его, ведь среди землеройкиных заслуг была рецензия на мое бессмертное — просто я не всегда совмещаю лицо и заслуги, впрочем, и он, тогда в ночи у Истры, не совместил), да, не станем, ведь общее дело сближает (старина Маркс? характерно, он лондонец), значит, оffice romances — драйвер успеха. Но Грейс была ближе, чем думали. Она спасла Джеффа (маленькая улыбка, решительный жест, персону перекинули к Землеройке, не ведаю, благодарил ли) и, вероятно, по инерции, испытав удовольствие добрых дел, Грейс, обсмотрев нас с тобой, произнесла «joint project». В том смысле, что нам необходим joint project (совместный проект), а то какие-то грустные. Как было у них с Джеффом (а Джефф не из тех, кто локтем обрабатывает свою возлюбленную половину, даже если половина — слоненок в посудной лавке, потому Джефф рассылал улыбки, просчитывая вариант, уж я его знаю, с загадками славянской души — все-таки Грейс в России впервые).