— Бедняги, — заключила Казимира Сота, недоумевая, что же будет делать в тюрьме среди всех этих несчастных ее внучка.
По городу разнесся слух, будто Флорипес вскоре переведут в Лиссабон, как перевели Алейшо Серрадора и других после восстания в Феррейре.
— Казимира из Симадаса может распрощаться со своей внучкой, — выносили приговор одни.
— Пускай занимается воспитанием малышей, все равно ей больше не видать девочки, — прочили другие.
Вся деревня обсуждала новость и никак не могла решить, стоит ли ей верить.
— Боже мой, боже ты мой, — шепотом твердила старуха.
Крепко прижимая к себе корзинку с одеждой и кулечек с яблоками, она идет через площадь прямо к тюрьме. Взрослые жители Поселка жмутся к дверям лавчонок, дети перестают играть, провожая ее внимательным взглядом. Все молча глядят, как она приближается. А Казимира, словно она совсем одна на площади, ставит корзину на землю и, набрав в легкие побольше воздуха, кричит:
— Внучка, где ты, внученька?
Никто не отвечает. Она снова зовет:
— Внучка!
Внезапно луч солнца выглянул из-за туч: Флорипес вместе с двумя заключенными появляется у окна.
— Внучка! — кричит старуха, радостно встрепенувшись.
Флорипес улыбнулась ей. А вся площадь в молчании смотрит на старую женщину у тюрьмы, Казимира Сота сотрясается от рыданий, смеется и машет кулечком с яблоками.
— Внученька. Внучка, внученька!
XXI
В госпитале при казарме Серкал Ново на железной койке лежит человек; ноги его обнажены, подол рубахи задран до самого подбородка.
Однако он все еще обут; когда ему стали накладывать повязку чуть пониже паха, оказалось невозможным стащить брюки с распухшей ноги. И по приказу грубых, нетерпеливых санитаров двое солдат в белых халатах разрезали ножницами сверху донизу штанину из грубой ткани, обнажив натянувшуюся окровавленную кожу, измазанные голени, выпирающие из башмаков, съежившийся, пристыженный член. Исчезло это темное равнодушное пятно, исчезли следы крови; кожа раненого теперь цвета чистого воска и сверкает в полумраке белизной, напоминающей о вечности.
— Вы знаете этого беднягу? Кто-нибудь видел его прежде?
— Он не здешний. Наверное, прошагал много километров, чтобы попасть в Серкал Ново.
— Откуда он взялся? Кто он и как его зовут?
Его зовут Жоан Портела, Жоан Розарио Портела. Перед койкой проходит процессия теней с печальными монотонными голосами. Голосами, подобными холодному дуновению ветра, отзвукам сна, охраняющего незнакомца.
— Он явился издалека, из Бежа. А может быть, откуда-нибудь и подальше, кто знает?
— В удостоверении сказано, что он из Симадаса. Родился и проживает в Симадасе, район Бежа.
Штанину на здоровой ноге сначала не трогали, но перед приходом врача ее тоже разрезали и сняли ботинок. И Портела так и остался лежать неподвижно, словно внезапно умерший и ограбленный в спешке — одна нога в башмаке, другая босиком, — сверкая белоснежной повязкой в тускло освещенной палате, будто мертвец под луной, приманка для любопытных призраков.
— Вот что значит судьба. Человек приплелся в Серкал Ново невесть откуда, а с ним эдакое приключилось.
— Бывает. Если не знаешь, куда ступаешь, будь готов к любым неожиданностям.
— А кто может похвастать, что всегда знает, куда ступит?
— Тоже верно. Неприятности обычно сваливаются на голову, когда меньше всего их ждешь.
— Послушайте! Да помолчите вы хоть немного…
С койки доносится стон:
— Ох… ох-ох-ох…
— Снова начинаются боли, — вполголоса переговариваются призраки.
Много их прошло мимо койки больного, но задержалось лишь трое: два солдата в белых халатах, исполняющие обязанности санитаров, и жандарм в военном мундире из толстой ткани, расстегнутом из-за невыносимой жары; на согнутой руке у него болтается каска, на груди скрещиваются патронные ленты. Судя по его снаряжению, мощно заключить, что это солдат охраны, ожидающий здесь, когда настанет время сменить на посту товарища.
От сильной боли и оттого, что он лежит, больной не может хорошенько разглядеть склонившиеся над ним фигуры. Он смутно различает какие-то тени, темную и две светлые, будто меловые утесы. Улавливает отдельные слова, замечания, слышит доносящиеся словно из другого мира голоса этих теней; они гадают о том, какие причины могли привести этого человека на стрельбище, прямо под огонь.
— Вероятно, он охотился, его друг нес кролика и ружье. А возможно, собирал осколки снарядов? Или просто так брел наугад?