Солдатам из госпиталя никогда не забыть, как мрачный кортеж медленно двигался по улочкам сонного Поселка. Долго потом они вспоминали старика, появившегося из темноты, едва они покинули казарму, и зловещую тишину, окутавшую его силуэт. Он не шевелился, почти сливаясь с ночными тенями.
Потом солдаты с носилками чуть не столкнулись с ним, когда выходили из ворот. На сей раз старик появился лишь на миг, на какую-то долю секунды. И тотчас видение исчезло; жуткая фигура ночного бандита с горящими глазами, всклокоченной бородой и охотничьим ружьем наперевес обратилась в тень, в обычную тень у дороги, и мало-помалу бесследно растворилась во тьме.
Тем не менее дикий призрак Анибала (дикий, как агава, как скалистый утес) и дальше сопровождал одинокую процессию, уносящую его друга. Анибал следовал на почтительном расстоянии, точно трусливый пес, прижимаясь к стенам, прячась за каждым углом, — подходить слишком близко старик опасался. Санитары знали, что он идет за ними, они чутьем угадывали его присутствие, незачем было даже оглядываться.
Шествие от казармы к бесплатной больнице, от часового, отдавшего им честь при главном входе, к сестре-монахине с белыми, как воск, руками, препроводившей их в операционную, — шествие это напоминало церемониальный марш, который вместо громкой команды сопровождался шушуканьем врачей. Не желая тревожить ночную тьму, они чуть слышно говорили о странных вещах, и слова их были так же непонятны, как латынь их рецептов или молитвы священников. Они обсуждают, решили солдаты, шедшие позади, надо ли класть больного под нож или можно оставить пулю в теле, как это делали сплошь и рядом во время первой мировой войны. А быть может, они изыскивают средство избавить его от ночных страданий? Солдаты всячески напрягали свое воображение, чтобы хоть немного понять беседу врачей.
Несколько часов спустя, когда те же самые санитары в белых халатах возвратились с раненым в казарму, почти совсем рассвело. На тротуарах появились прохожие, на проезжей части улицы стало оживленно: пастухи ударами кнута гнали скот; запряженные лошадьми телеги отправлялись на целый день в поля перевозить урожай; в кафе мигали сонные огоньки. Но на душе у солдат скребли кошки, они никак не могли забыть эту ногу: все еще обутая в ботинок, она лежала в ведре операционной.
«Как же теперь?» — спрашивали они взглядом друг друга.
А вот как. Портела снова в госпитале на простой, выкрашенной в белый цвет койке. Присмотритесь внимательно: это калека, обрубок; он в забытьи, еще не пришел в себя после наркоза.
Явился дежурный офицер и осведомился:
— Ну как он?
Солдаты подвели его к кровати, показали забинтованную культю. Офицер вернулся в кабинет.
Затем наступила очередь фельдшера. Тот же вопрос: «Ну как он?» Солдаты и его проводили к больному, после чего фельдшер удалился. Наведался младший лейтенант, и в заключение — солдат, тот, что вечером вместе с санитарами сидел у постели раненого, а сейчас только что сменился. Он все знал. У ворот казармы он видел плачущего старика.
— У него охотничье ружье? Так это его приятель.
— Я попал из-за него в дурацкое положение, — признался солдат. — Он так настойчиво лез в ворота, что пришлось позвать капрала. Это ужасно… Беспомощный инвалид на всю жизнь… это ужасно.
— Пуля задела артерию… — пояснил один из санитаров.
Второй, Скреби Котелок, добавил:
— Артерия чертовски важная штука. Когда такое случается, иного выхода нет… — Он говорил, не поднимая глаз от земли, будто извиняясь в чем-то: — Сейчас еще ничего. Хуже будет, когда он очнется. Фельдшер рассказывал, будто раненым долго потом кажется, что у них есть нога, рука или что там еще, а на самом деле их давно отрезали. Они вроде даже ощущают боль, можешь себе представить? Подумай, у них болит то место, где ничего уже нет. Тронут, а под рукой пусто!
Было смешно и грустно смотреть на этого Скреби Котелок. Разговаривая, он тряс маленькой бритой головой и стучал ногами.
— Ты только представь себе! — твердил он.
Скреби Котелок и другой санитар были потрясены рассказом о фантастических болях в отрезанных частях тела, которые продолжают болеть и после того, как их отрезали и они гниют в сточной канаве или эмалированном ведре вместе с башмаками и прочим.