— Между прочим, некоторые порошки бывают взрывоопасны, — буркнул я. – И потом давайте сначала разберёмся, прежде чем делать какие-то выводы.
— Да не виноватый он, Ваня, я сама пришла, — захохотала актриса Марченко и, встав с моих коленок, как ни в чём не бывало пошла танцевать.
— Я так этого не оставлю, щенок, — прошипел основатель «Мосфильма» прежде чем оставить меня с моим кофе наедине.
Пикантности этому моменту добавляло то, что режиссёр Пырьев в данный момент был женат на другой молодой актрисе — Лионелле Скирде-Пырьевой. Она сейчас беззаботно кружилась в танце с Олегом Стриженовым, актёром который покорил миллионы женских сердец после главной роли в фильме «Овод». А Людмила Марченко была замужем за каким-то геологом, который в эти дни бороздил необъятные просторы Сибири или Урала. Но пару лет назад, до появления на горизонте Лионеллы и какого-то геолога, между Пырьевым и Марченко случился короткий и бурный роман. И, по всей видимости, прежние чувства старого режиссёра к молодой актрисе всё ещё были сильны.
Кроме того в эту запутанную историю как-то вплетался и Олег Стриженов, который после фильма «Белые ночи» сначала увлёкся своей сценической партнёршей Людой Марченко, а чуть позже киношная судьба его свела и с Лионеллой Скирдой. Но крайним в этом непонятном «карамболе» остался я, который сидел, никого не трогал и пил кофе.
— Ты почему сидишь, Феллини? — подошёл ко мне нестройной походкой Владимир Басов, держа в руках стопку коньяка. — Давай ещё раз «Комарово». На недельку до седьмого, я уеду тата-тата.
— А давай! — зло рявкнул я. — Свистать всех наверх!
— Хороший ты парень, Феллини, — доверительно сообщил мне композитор Аркадий Островский, когда спустя три часа наш весёлый теплоход обогнул остров Котлин, на котором раскинулся город Кронштадт, и повернул на северо-восток в сторону посёлка Комарова.
К этому времени разгул гостей кинофестиваля дошло до своей кульминационной точки. Кто хотел напиться, уже напился и был перенесён в каюты, а кто хотел подраться — успел скинуть пиджак и помахать кулаками. А один особо прыткий товарищ, представлявший «Грузию-фильм», запрыгнул на стол, выкрикнул слово «асса» и смело кувыркнулся вниз. В результате чего сломался один стул, но сам джигит так и не пострадал. Поэтому певец Эдуард Хиль вывел меня и Аркадия Островского на палубу, где было не так шумно и весело, и предложил прямо здесь написать ещё что-нибудь.
— Хороший ты парень, — задумчиво повторил Островский и тут же, всплеснув руками, выпалил, — но я никак не могу взять в толк, откуда в твоей песне стихи Кости Ваншенкина⁈
— Чего только, Аркаша, в жизни не бывает, — протараторил Хиль. — Давайте уже сосредоточимся на искусстве. Предлагаю начать с припева.
— А я предлагаю начать с договора, — улыбнулся я, вытащив из внутреннего кармана пиджака записную книжку.
— Чегооо? — опешив, хором спросили Аркадий Островский и Эдуард Хиль.
— Сейчас мы подпишем такую бумагу, по которой я становлюсь соавтором музыки, Эдуард первым её исполнителем, а вы, Аркадий Ильич, обязуетесь эту музыкальную композицию отдать в мой новый художественный фильм и больше никому, — я облизнул кончик химического карандаша и начал очень быстро строчить простенький договор на развороте записной книжки.
Кстати, к такому карандашу в этом для меня прошлом времени я буквально прикипел. Во-первых, из-за добавленного красителя в графит он писал словно шариковая ручка. Во-вторых, если шариковая ручка в кармане могла потечь, то карандаш был абсолютно безопасен. И в-третьих, слова, написанные им, невозможно было ни подправить, ни стереть.
— Тогда нарисуй ещё одно соглашение, — упёрся композитор Островский, после того как я и Хиль поставили свои подписи. — По новой бумаге мой друг Костя Ваншенкин становится соавтором текста твоей песни «Как провожают пароходы». Справедливое требование?
«Требование более чем справедливое, тем более товарищ Ваншенкин и есть настоящий автор песни, — подумал я и, сощурив глаза, чтобы рассмотреть качающийся на горизонте балтийский берег, стал в прямом смысле слова тянуть время. — Но если я сейчас дам слабину, то признаю, что являюсь элементарным вором и плагиатором, потому что непременно поползут нехорошие слухи. А этого я позволить себе не могу и точка».
— Так дело не пойдёт, — теперь упёрся я. — Когда ваш друг Константин только сочинял свой стих, Эдуард эту песню уже пел на гастролях.
— Да, я её уже пел, — с грустью в голосе буркнул Хиль.
— Значит, не договорились, — пробормотал Островский.
— Значит, эту мелодию, которая сейчас крутится в моей голове, доведёт до ума другой композитор, — сказал я, сунув листок с договором во внутренний карман пиджака. — Значит, кое-кто другой прославится на весь мир.