— А дальше? — задумчиво пробормотал Шукшин, тоже уставившись на море.
— Далее он приезжает в деревню к женщине, с которой вёл переписку, пока чалился на нарах. И самое главное, — загадочно шепнул я, — нужно снять такую панораму: купол разрушенного храма, ствол берёзы и наш герой обнимет эту берёзоньку и плачет.
— Почему плачет-то? — Василий Макарович почесал затылок.
— Жалеет свои бесцельно прожитые годы, — буркнул я, и вся разношёрстная компания с интересом подошла к нам. — Наш бывший вор рецидивист мог бы стать комбайнёром! Мог бы плавить металл! Рубить уголёк! А не мелочь по карманам тырить.
— Это вы про новую фильму? — заинтересовался Высоцкий.
— Почему сразу мелочь? — обиделся Шукшин.
— Потому что серьёзные люди делают серьёзные дела, которые возможны либо в Москве, либо в Ленинграде, либо в Грузинской эСэСэР, — протараторил я.
— Правильно, грузины — очень богатые люди, — поддержала меня одна из спасённых нами женщин.
— Да причём здесь грузины! — распсиховался Василий Макарович.
— Не причём, — отмахнулся я. — Однако основа сюжета и логика киноповествования основывается на мотивации главных героев и героев второго плана! — выкрикнул я. — Не может вор-рецидивист, увидев берёзки, расплакаться, распустить сопли и поменять свою жизнь!
— О чем они? — пробормотал Миронов.
— Кино новое сочиняют, — улыбнулся Прыгунов.
— Весь вопрос в том, кто в нём будет играть? — хмыкнул Видов.
— Ну, хорошо! — прорычал Шукшин. — И что ты конкретно предлагаешь без соплей⁈
— Предположим так, — прошипел я, уставившись на Финский залив, словно по нему плавают свободные сценарные идеи. — Воровская банда взяла большую заводскую кассу и спасается бегством от сотрудников правоохранительных органов. И главарь банды, понимая, что всем не уйти, решает одного из своих пацанов сдать ментам, того самого нашего невезучего парня. Однако бедолаге удаётся в последний момент ускользнуть от преследователей и запрыгнуть в мимо проходящий товарный состав, который идёт куда-то на Урал. Затем весь больной и раненый главный герой приползает в маленькую деревушку, отстоящую далеко от больших городов, где местные жители его буквально вытаскивают с того света. А потом наш парень, словно родившийся заново человек, осознаёт, что в душе осталось место для чего-то доброго и хорошего, и влюбляется в одну милую селянку.
— Как интересно, — пискнула одна из женщин.
— Очень интересно! — раздражённо буркнул Василий Шукшин.
— И вдруг в один прекрасный день в деревню входят беглые зеки, — продолжил я. — А в деревушке кроме участкового, что проживает в соседнем селе, нет никакой власти. И тогда наш бывший вор-рецидивист поднимается на защиту людей, которые его вылечили и поставили на ноги. Он сам своими силами одного за другим убивает и калечит бандитов, но в финальной схватке с главарём получает смертельное ранение и умирает на руках любимой женщины, как герой. А на финальных титрах тело главного героя хоронит вся деревня под белыми берёзами.
— Хи, хи, хи, — вдруг захныкала одна из женщин. — Жалко вашего парня, — пролепетала она. — А может быть не надо его убивать, пусть живёт счастливо.
— Разберёмся, — прорычал Шукшин. — Ладно, я подумаю. Пошли, а то нас уже заждались.
На следующий день, в среду, во второй половине зарядил унылый моросящий дождь. Многочисленные участники кинофестиваля опять разъехались по разным творческим встречам, поэтому и посёлок, и дача хирурга Углова заметно опустели. Мне удалось выпросить в «Доме творчества» пишущую машинку и, наконец-то уединившись на веранде, приступить к сценарию второй части «Тайн следствия».
Кроме меня в доме остался и Владимир Высоцкий. Его почему-то тоже не приписали ни к одной из десяти творческих бригад. И теперь он бренчал на гитаре, оглашая дом печальными аккордами, и сочинял песню на тему: «Почему аборигены съели Кука?». И если я работал тихо-мирно и никому не мешал, то Владимир Семёнович каждые десять минут спускался из мансарды и повествовал о непростых отношениях между дикими аборигенами и известным мореплавателем специально для меня.
— Послушай, Феллини, новый припев написался, — сказал он, заглянув на веранду.
— Издеваешься? — прорычал я.
— Так в последний раз, — улыбнулся детской наивной улыбкой будущий кумир миллионов и, ударив по струнам семиструнной гитары, запел:
Но почему аборигены съели Кука?
За что — неясно, за что — неясно.
Мне представляется совсем простая штука.