Но про неё петь неловко, а напрасно.
— Как? Ха-ха-ха! — загоготал он.
— Вы-соц-кий! — рявкнул я. — Не издевайся, прошу тебя как интеллигентного человека в последний и крайний раз. Какая тебе штука представляется?
— Ясно какая, — захихикал поэт, — «мужской корень женьшень». А что? У аборигенов так заведено. Если ты съел ноги своего врага, то будешь быстро бегать. Проглотишь мозг, начнёшь соображать, как Эйнштейн.
— И если съешь ты хрен без соли и без лука, то будет сильным твёрдым длинным, как у Кука! — пропел я, раздражённо выкрикнув имя прославленного морехода. — Так⁈ Умоляю, дай поработать!
— Да, работай, кто ж тебе мешает? — пробурчал Высоцкий и, отставив гитару, подошёл к моей пишущей машинке и взглянул на буквы, которые я с большим трудом напечатал одним пальцем. — Не густо, — усмехнулся он, увидев всего три предложения.
«Попишешь тут», — зло подумал я, так как кроме хулиганского музицирования, мысли нет-нет да и возвращались к теме моего отравления. Я даже схему нарисовал: кто, где находился, когда в мой лимонад плеснули приворотного зелья. И около стола находились: сестры Вертинские, Фатеева, Кустинская, Валентина Титова, Люда Марченко и Валя Малявина. Я-то грешным делом сразу подумал на нашу гримёршу Лидию Сергеевну. Однако она сидела около Гены Шпаликова и слушала, как тот поёт. Получалась очень запутанная комбинация. Это только кажется, что тема деревенской магии со своими порчами, сглазами и приворотами — ерундовая. На самом деле в артистической среде, где народ впечатлительный, эмоциональный и суеверный, подобное случается на регулярной основе.
Допустим, смотришь на известного артиста, статного и красивого мужчину, на которого вешаются поклонницы. И вдруг, как по волшебству, рядом с ним оказывается неприметная и порой даже несимпатичная женщина. Однако такое «семейное счастье» бывает горьким и скоротечным, ибо артист начинает пить как не в себя, стремительно теряет здоровье, работу, попадает в разные неприятные передряги и кончает жизнь трагически в течение трёх-пяти лет. Я покосился на Высоцкого и вспомнил, что у него тоже в последние три года жизни появится юная поклонница.
— А здоровскую ты историю вчера Васе Шукшину рассказал, — хохотнул он. — Кстати, он уже и название придумал для фильма — «Один в поле».
— Какой «Один в поле»? — опешил я. — Я вчера просто пошутил.
— Ты пошутил, а он сценарную заявку с самого утра строчит, — пророкотал Владимир Семёнович. — Стрельба, погони, драки, а какие диалоги можно шикарные написать: о жизни, о любви, о перерождении. О том, что у каждого человека всегда есть второй шанс, чтобы свою судьбу переиначить. Эх, я бы сыграл такого отчаянного парня. Надо будет с Васей это дело обмыть и обмозговать, ха-ха.
— Снимайте, что хотите, только дайте человеку поработать, — буркнул я и уставился на начало своего нового сценария.
Как вдруг на крыльцо дачи ворвалась наша администратор Фрижета Гургеновна. Она несколько раз тяжело вздохнула, пытаясь восстановить, сбившееся от бега, дыхание и выпалила:
— Феллини, бросай всё! Там в кинохранилище твой фильм сожгли!
Глава 12
Кинохранилище в «Доме творчества» представляло собой комнату с множеством деревянных полок, где покоились железные коробки с киноплёнкой. Оно мало чем отличалось от библиотеки, только вместо корешков разноформатных бумажных книг, на нас смотрели однотипные металлические оболочки хорошо воспламеняемых плёночных кинофильмов. И хоть на окнах хранилища имелись решётки, а дверь запиралась на основательные замок, на плиточном полу валялись четыре почерневшие от пламени коробки, в которых от моего кино остался только презренный пепел.
Фрижета Гургеновна, дабы успокоить меня, аккуратно гладила по плечу, а за спиной сурово сопел Владимир Семёнович Высоцкий. И сама эта дикая ситуация, что какой-то идиот и недоумок, желая отомстить, дошёл до порчи государственного имущества, требовала какой-то моей реакции. Поэтому выждав три секунды, я закричал, словно мне шарахнули по пальцу молотком:
— Суки! Сволочи! Ненавижу!
— Ничего-ничего, — зашептала Фрижета, — негативы на киностудии сохранились, снова всё смонтируешь. Время-то ещё есть.
— Это, дорогая Гургеновна, преступление перед человечеством, это похуже выстрела в товарища Ленина и в товарища Пушкина, — прошипел я, закрыв лицо руками. — Время, конечно ещё осталось, и по второму разу фильм смонтировать проще, чем в первый раз. Но мне нужен список всех сотрудников киностудии, кто работает на фестивале. Я их просто обязан опросить, потому что в каждом деле есть человек, который что-нибудь да знает.