К сожалению, у всех больших съёмочных кинопавильонов имелась одна неприятная особенность: под светом прожекторов внутри всё очень быстро нагревалось и становилось жарко как в бане, но стоило лишь обесточить осветительные приборы, как температура почти мгновенно опускалась до уличной. Особенно сильно такой температурный перепад чувствовался зимой. Но и в эти первые дни осени в павильоне №6, где несколько часов назад мы отсняли постельную сцену Шурика и Лиды, было довольно таки прохладно.
Для подсветки я включил два прожектора, которые крепились под потолком, и вся окружающая обстановка приобрела немного сказочный вид. Центр, где стоял стол студентки Лидочки, и где теперь сидели мы, попадал в область света, а всё остальное пространство скрывалось в загадочной тьме. Ну, а чтобы как-то скрасить эти необычные посиделки, в кафе «Софит» я всё же приобрёл в долг винегрет, сосиски, булку хлеба и несколько бутылок лимонада. Ибо деньги у меня ещё оставались, но только на сберкнижке.
— Хорошо сидим, — улыбнулась Татьяна Иваненко, которая буквально спасла этих троих загулявших артистов кино и театра.
— Волшебно, — пророкотал Владимир Высоцкий, перебирая струны на гитаре.
Уж не знаю как, но когда Золотухину, Шацкой и Высоцкому не хватило нескольких рублей, чтобы расплатиться в ресторане, Владимир Семёнович вызвонил именно Татьяну Иваненко. И Татьяна, только-только вернувшись с учёбы, всё бросила и помчалась на другой конец Москвы, словно предчувствуя свою будущую судьбу. А потом она же привезла всю компанию и на «Мосфильм».
«Странно устроен мир, — подумал я, молча разливая по гранёным стаканам лимонад. — Высоцкий и Золотухин в первые годы в театре станут друзьями — не разлей вода, будут сниматься вместе в одних фильмах, вместе гастролировать. Они и сейчас спелись с одного взгляда. А потом Валерий Сергеевич пойдёт своей дорогой, а Владимир Семёнович своей. Юрий Любимов как-то предложит нескольким актёрам Таганки играть Гамлета, пока Высоцкий будет в загуле, за границей или не в форме. И все откажутся, а Золотухин возьмёт и согласиться, чем разрушит долгую и прочную дружбу. Высоцкий сочтёт это предательством, не считая, что своими загулами предаёт весь большой театральный коллектив. Странно устроен мир».
— Постой, Феллини, — вдруг спросила меня Нина Шацкая, — а что мы завтра скажем Любимову, когда принесём «трудовые книжки», ну по поводу тебя?
— На этот случай жизни есть один проверенный и стандартный театральный ответ, — усмехнулся я.
— И какой же? — хмыкнул Владимир Семёнович.
— Аннушка пролила масло, и «подзащитный» попал под трамвай, — засмеялся я, однако шутки юмора никто не понял. — Ах, да, это из Булгакова, — крякнул я и тихо зашептал, — у Михаила Афанасьевича есть запрещённый роман под названием «Мастер и Маргарита». Мистика, чертовщина и прочее такое.
На этих словах что-то в глубине кинопавильона грохнулось на пол. И вся компания разом вздрогнула.
— Там кто-то есть, — пискнула Татьяна Иваненко.
— Я вам так скажу, — пробурчал я, вглядываясь во тьму, — страшнее человека зверя нет. С нечистой силой я уже сталкивался, не страшно. А вот человек может ударить ножом в спину, может шибануть арматурой по голове. А ещё хуже — отобрать в спектакле твою роль, и сказать, что так придумал режиссёр.
— Да нет там никого, — громко произнёс Валерий Золотухин. — Ну и что там, в этом романе?
— В самом начале повествования на Патриарших прудах двое литераторов встречают Мефистофеля, — ответил я, всё ещё пытаясь разглядеть, кого там леший принёс? — И одному из них Мефистофель предсказывает смерть под колёсами трамвая, потому что Аннушка уже разлила на дороге подсолнечное масло.
— Очень страшно, но ничего не понятно, — нервно хохотнула Шацкая.
— Ничего-ничего, — улыбнулся я, — придёт совсем немного времени роман напечатают и даже разрешат театральную постановку. Я даже больше скажу. Ты, Нина, сыграешь Маргариту. Будешь бегать по сцене в чём мать родила.
— Да ну тебя, — захихикал Шацкая, моментально покраснев.
— А кто сыграет Мефистофеля? — прорычал Владимир Высоцкий.
— Ваш коллега, Вениамин Смехов, — хмыкнул я. — Только не Мефистофеля, а Воланда. Булгаков своего сатану в романе называет Воландом.
На этих словах опять что-то грохнулось в глубине кинопавильона. Иваненко и Шацкая тут же подскочили со стульев словно ужаленные, а Валерий Золотухин медленно и растеряно привстал.
— Чёрт возьми! Так и ногу сломать недолго! — вдруг заорал Леонид Гайдай и, потирая ушибленное колено, вышел на размытую границу света и тьмы. — Вы чего тут сидите?