— Я же утром говорил, — пожал я плечами, — что сегодня этим самым ребятам помогал устроиться к Любимову в театр на Таганке. Вот отмечаем данное событие сосисками и лимонадом. Милости прошу к нашему шалашу.
— К вашему шалашу, мать твою, — простонал Гайдай, подойдя к столу. — А я думал, что ты сегодня утром как всегда наврал.
— Леонид Иович, не могу же я всё время врать, — захохотал я, выложив на свободную тарелку одну сосиску и маленькую ложечку горчицы, которую не доели в кадре Шурик и Лида.
— Ладно, поздравляю, — прокряхтел он и, присев за стол, за несколько укусов слопал сосиску целиком. — Проголодался, ждал, когда плёнку проявят, — виновато произнёс Гайдай.
— И как плёночка, без брака? — буркнул я.
— Высший класс, — захихикал он. — Завтра снимаем сцену знакомства Шурика и Лиды около крыльца Энергетического института. Мы, кстати, в этом институте пробовали отработать эпизод сдачи экзаменов — так всё в брак улетело, полностью. Увы, так уж устроена наша жизнь, что многие неприятности в ней случаются к лучшему. А я тебя помню, — сказал Гайдай Высоцкому, — ты на Шурика пробовался.
— Да, только вы меня не взяли, — пророкотал будущий кумир миллионов, который у мэтра советской комедии так никогда и не снимется.
— Извини…
— Володя, — подсказал я Гайдаю.
— Извини, Володя, не тот у тебя типаж, — задумчиво произнёс Леонид Иович. — У тебя волевое лицо сильного человека, а мне нужен был студент-недотёпа, который влипает в разные смешные и нелепые истории. Мы, режиссёры, сами себе не враги. И не из-за вредности одних актёров берём, а других — нет. Ну, что? Сыграй что-нибудь. Смотри, какие здесь с вами красивые барышни сидят.
— Это Нина, моя жена, — ревниво проворчал Золотухин, приобняв Шацкую.
— Почему бы и не спеть? — провёл по струнам Владимир Семёнович и, вперившись в Татьяну Иваненко, с приятной хрипотцой в голосе запел:
Я любил и женщин и проказы:
Что ни день, то новая была, —
И ходили устные рассказы
Про мои любовные дела…
— Апчи! — вдруг громко чихнул Гайдай и Высоцкий на втором куплете, обиженно замолчал.
— Володя, одолжи инструмент, — попросил я и сразу подумал, что для бывшего фронтовика Леонида Гайдая приятно было бы услышать песенный рассказ о своих однополчанах, полковых разведчиках. И Владимир Высоцкий напишет такую вещь в начале 70-х годов, которая будет называться — «Тот, который не стрелял». И я уже стал перенастраивать гитару, напевая про себя: «Я вам мозги не пудрю — уже не тот завод. В меня стрелял поутру из ружей целый взвод». Как вдруг Татьяна Иваненко попросила:
— Феллини, а спой «Есть только миг». Мне кажется, этой песне в такой волшебной обстановке сейчас самое время и место.
— Почему бы и нет? — буркнул я, а сам мысленно перекрестился, так как Татьяна избавила меня от вранья, что якобы «Тот, который не стрелял» — это малоизвестная фронтовая песня. Я в заключительный раз провёл по струнам, проверив гитарный строй, набрал побольше воздуха в лёгкие и запел:
Призрачно все в этом мире бушующем.
Есть только миг — за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим.
Именно он называется жизнь…
Кстати, каждую вторую строчку куплета я исполнял дважды и вдруг, догадавшись об этой особенности песни, на втором куплете, мне стал подпевать звонким и сочным голосом Валерий Золотухин. А после третьего куплета слова: «Чем дорожу, чем рискую на свете я — мигом одним, только мигом одним» запели уже все, кто был в нашей маленькой разношёрстной компании. У Леонида Гайдая тоже оказался подходящий звонкий вокал и хороший музыкальный слух. «Вроде спелись», — радостно подумал я, заканчивая четвёртый куплет, как вдруг по моей спине пробежал неприятный холодок. И я моментально догадался, что на меня из темноты смотрит давешний странный товарищ, и скорее всего, он здесь прятался задолго до Гайдая, подслушивая всю нашу беседу. «Да кто ж ты такой, мой „чёрный человек“?» — проворчал я про себя, выбив последний аккорд песни.
— Замечательная вещь, — обрадовался Леонид Гайдай. — Отличная песня! Кто автор? Почему не знаю?
— Автор, Леонид Иович, сидит перед вами, — не без гордости ответила за меня Татьяна Иваненко.
— Не может быть, — пробурчал кинорежиссёр, пристально посмотрев на меня через смешные круглые очки.
Я же со своей стороны вернул гитару Высоцкому и, приложив большой палец к своим губам, потребовал тишины. И тут что-то звякнуло на выходе из кинопавильона. Мои ноги, словно две мощные пружины моментально распрямились, и я по-спортивному зло рванул на звук. Однако влетев в тёмную часть студии, мне невольно пришлось сбросить обороты, чтобы глаза привыкли к окружающему сумраку. Зато мой странный оппонент наоборот припустил, уже совершенно не скрываясь. И как только его фигура мелькнула в проёме дверей, я закричал: