— В курсе, что на тебя Хейфиц и Козинцев зуб точат? — прошептал он.
— Это крайне вредное занятие, — улыбнулся я. — Точение зубов вредит зубной эмали и ведёт к потере самого зуба, а они у нас, у людей, не отрастаю заново как у акул.
— Хватит умничать, — прошипел Илья Киселёв. — Делай, что хочешь, но с Козинцевым и Хейфицем помирись. Если на простой детский киножурнал приехал сам начальник ленинградского КГБ, то что будет дальше?
— А дальше приедет сам генеральный секретарь ЦК КПСС, — хохотнул я. — Нет у меня времени, ни на Козинцева, ни на Хейфица. У меня сегодня два вечерних концерта, завтра — два концерта, а послезавтра, в воскресенье я еду на целый день с музыкантами и актёрами в Гатчину. Пашу аки конь.
— Кстати, что касается твоих музыкантов, — ткнул в меня пальцем директор киностудии, — второй съёмочный павильон на следующей неделе нужно освободить.
— Как освободить? — опешил я. — Вы же сами дали добро на фильм-ревю? И потом где нам репетировать? Мы же деньги в казну киностудии приносим?
— Не хотел тебя раньше времени огорчать, — замялся Илья Николаевич. — Всё же у тебя сегодня праздник, торжественная сдача киножурнала. А со следующей недели я тебя официально отправляю в отпуск по состоянию здоровья.
— Я же здоров как бык?
— Знаю, — скривился он. — Однако мне вчера позвонили из Кремля и настоятельно порекомендовали режиссёра Нахамчука уволить. Я ответил, что пока не могу, так как он, то есть ты проходишь курс лечения. Поэтому прошу тебя, помирись с Козинцевым и Хейфицем. Затем две недели на студии не показывайся, а со своими музыкантами репетируй где-нибудь в ДК. В конце концов, у тебя же есть свой концертный директор, товарищ Шурухт. Вот пусть он и почешется.
— А кто звонил, если не секрет? — пролепетал я, путаясь во множестве самых странных и диких предположений.
— Звонил секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов, — чуть слышно прошептал Илья Николаевич, затем быстро пожал мне руку и пошагал в свой рабочий кабинет.
А я как сидел на краю большого деревянного ящика, так и остался сидеть.
«Мать твою! — выругался я про себя, вспомнив письмо, которое какой-то неизвестный отправил товарищу Брежневу. — Если это послание перехватили люди Семичастного, то где гарантия, что подобная бумажка не попала в руки товарища Суслова? И сейчас Суслов может повести свою подковёрную игру. Кстати, перед ним стоит непростой выбор: либо быстро присоединиться к группировке Шелепина, либо к группе товарища Брежнева. Тогда вопрос — зачем он первым делом шарахнул по мне? А вдруг мой загадочный незнакомец встретился с Сусловым тет-а-тет и привёл какие-то веские доказательства, что выбив меня, малозаметную пешку из игры, можно переиграть всю партию и вернуть историю в прежнее русло, когда после Хрущёва главным человеком в стране станет Брежнев? Значит, Суслов сделал свой выбор, он с группой товарища Брежнева. Теперь команда Брежнева и команда Шелепина начнут вести активные переговоры по делёжке будущей власти, где „комсомолята“ потребуют твёрдых гарантий. И на стороне Брежнева маршал Малиновский и советская армия, а у „комсомолят“ — КГБ, милиция, комсомол и рабочие коллективы. Силы серьёзные и я в этих переговорах совершенно лишний. Следовательно, до поры до времени мне лучше вообще залечь на дно. Значится так: сегодня и завтра я, как ни в чём не бывало, отрабатываю ленинградскую концертную программу, а в воскресенье, после гастролей в Гатчине, хватаю Нонну в охапку и своим ходом двигаю в Москву. Нонну одну оставлять нельзя, так как будут искать меня, а возьмут её. В Москве сниму комнатушку, у какой-нибудь старушки, и дальнейшие ходы буду делать по ситуации».
— Хосподи, а наивный Илья Николаевич решил, что корень моих бед — это ссора с Козинцевым и Хейфицем, — усмехнулся я, буркнув себе под нос. — Тут такая серьёзная шахматная партия завертелась, что этих ленинградских кинорежиссёров даже на доске нет. Впрочем, на этой доске нет и меня. Я в данный момент — это пешка-невидимка, которая только чудом теперь сможет стать ферзём.
Смешной весёлый парень, ха-фа-на-на,
Играет на гитаре, ша-ла-ла-ла,
И сядет скоро солнце, ха-фа-на-на,
Зато взойдёт на небе большая луна! — задорно горланил я на сцене кинотеатра «Ленинград», отчаянно барабаня пальцами по гитарным струнам.
И хоть на душе скребли кошки, нужно было работать и улыбаться во все свои тридцать два зуба. Более того я был практически уверен, что в этом переполненном танцующем и поющем зале сейчас присутствуют плечистые ребята, которым приказано за мной аккуратно присмотреть. Знать бы ещё, что думает товарищ Семичастный. Всё же я его человек. Неужели он меня списал? Всё может быть.