Но Владимир Иванович так не думал. Его хоть маршалом наряди - никто не поверит. "Шпак", он и в Африке - "шпак". Да и что сказать прадеду? Правду, как предлагает Фомин? Дескать, извини, дедуль, но я к тебе по делу заскочил. Во-он в том озерке аэроплан год назад утоп. Мне бы к нему нырнуть, чемоданчик один выудить. Больно нужен он нынешней Расеи. Не поможешь ли правнуку своему по-родственному? Да предок сам его коллегам Фомина сдаст, а те прислонят к ближайшей стенке. Время военное, шпионов перевоспитывать некогда, дураков лечить тоже. Но Сухоруков промолчал, потому что по выражению лица Фомина понял, что чекист и сам осознает всю опасность затеянного предприятия, но желает успокоить его перед ответственным делом.
«Главное, не пытайтесь открыть чемоданчик» - строго сказал майор. В него вмонтировано взрывное устройство. В тротиловом эквиваленте его мощность равна заряду крупнокалиберной мины. Ваша задача курьерская - доставить груз. И все. При этом помните, что у Вас будет всего двое суток – до гибели прадеда. Если не успеете, вернуться туда еще раз не получиться».
Что было потом Сухоруков помнил смутно. Его отвезли в какое-то учреждение. То, что это - не здание местной ФСБ он понял сразу, когда машина свернула с центральной улицы и принялась петлять по переулкам, пока не остановилась у малоприметного дома с вывеской "Прием стеклотары". Миновав довольно грязную лестницу, они поднялись на пятый этаж и вошли в обычную квартиру. В гостиной за столом сидел тот самый старик, который год назад увлек Владимира Ивановича в далекий сорок второй год. Выглядел он так же, будто перебрался в эту комнату прямиком из кабинета главы городской администрации.
Пока директор "Каскада", а теперь еще и секретный агент по совместительству, подбирал нужные для объяснения слова, старик заговорил сам: «Да я уже все знаю. Товарищи твои просветили. Коли надо, попроси прадеда. Он мужик правильный – поможет». Сухоруков покосился на застывших за спиной "товарищей" и задал всего один вопрос: «Когда?»
- Да прямо сейчас. Время, как мне сказали, не терпит.
- А Вы кто? Ну в смысле, как Вы туда-сюда переходите?
Старик усмехнулся, и усмешка эта получилась горькой.
«Уже никто. Десять лет уже как выбыл из списка живых. Однако видать не все дела свои на земле закончил. Должок у меня перед твоим прадедом остался неоплаченный. Он ведь меня от верной пули спас. Мне тогда только восемнадцать годков стукнуло. Аккурат в день рождения свой повестку получил. Служить к прадеду твоему в роту попал. Ну и вот, пошла как-то наша рота в атаку - грудью на пулеметы. А я как представил себе, что каждая из этих пуль в меня летит, так и рухнул наземь. Лежу и чувствую всем телом, что подняться не смогу. Будто в землю меня вдавило от страха. Так и пролежал до самого конца боя. А там меня и хватились. Доложили: так мол и так: в бою участия не принимал, не ранен, не контужен. Стало быть, труса праздновал. Шлепнуть - может и не шлепнули бы, но в штрафную роту загремел бы точно. Прадед твой меня тогда спас: матюгнул через пятое колено и велел катиться в свой взвод. А потом еще и ординарцем меня своим назначил. Я тогда помню переживал - трусом думал меня считает, а потом понял, что он так меня молодого от смерти берег. И сберег ведь. Дошел я с ним до Сталинграда, до оврага того дубового, будь он неладен. В бою за деревню ту твой прадед и пал смертью храбрых, лично поднимая батальон в атаку. Как погиб он, никто не видел. Упал снаряд и нет человека - лишь дым над воронкой клубиться. А я до самого Кенигсберга дошел. В марте сорок пятого ранили меня там тяжело. Пуля разрывная, немцы такие по старинке "дум-дум" называли, в бок попала. Врачи медсанбатовские можно сказать с того света вытащили. Потом в эвакогоспиталь в самом Бугуруслане попал. Два месяца на койке больничной провалялся. А когда на ноги встал - тут и войне конец пришел. Демобилизовали меня. Что потом было - рассказывать не стану. Жил как все. Работал, женился, детишки пошли. А десять лет назад в аварию угодил. Сам виноват, зазевался на переходе. Я тогда к дочке в Москву ездил. Подарков внукам накупил. Ну и "попер" на красный свет как медведь на рогатину. В общем, закончился земной путь бывшего красноармейца Фрола Семеновича Лагутина в московском морге. Земной-то закончился, но начался другой…
Рассказчик замолчал и в задумчивости прикрыл веки. Все собравшиеся в комнате тоже молчали, боялись проронить хоть слово. Все они впервые слышали исповедь человека, вернувшегося ОТТУДА. Вздохнув, словно от тяжелой ноши, старик продолжал: «Что было потом, говорить не стану. Не потому, что не хочу - не дано мне этого. Одно скажу, нет мне ТАМ места, пока долг перед командиром своим не исполню. За спасение свое отплачу, значит. После Победы я все к семье его съездить собирался - рассказать о героически погибшем их муже и отце. Клятву ему такую дал, мертвому уже, там еще - под Сталинградом. Однако слова своего не сдержал. Так уж вышло. Я и думать о той клятве забыл, когда авария со мною случилась…. А потом велено мне было трижды исполнить волю командира нашего».