«Кем велено?» - разом спросили старика Сухоруков и Фомин.
Тот усмехнулся и ответил снисходительно, словно любопытным детишкам, которым всей правды говорить еще рано, ибо не поймут они за недостатком разума:
«Не знаю я кем. ТАМ не говорят словами. Просто чувствуешь и исполняешь. Вот и мне велели и силу дали, чтобы трижды к вам на землю вернуться. Дважды я уже это сделал. Первый раз у прабабки твоей побывал, перед самой ее кончиной. Успокоил, про мужа ее рассказал. Она ведь "похоронку" на него так и не получила - без вести пропавшим считала. Второй раз я к тебе - старик посмотрел на Владимира Ивановича -наведался, к прадеду доставил. Теперь вот третий раз службу свою исполню и баста. Обрету наконец вечный покой».
Старик опять усмехнулся:
«Надоело мне вестовым у судьбы бегать. Пора, однако и честь знать...». Сухоруков вспомнил, что перед самой смертью его прабабка, Глафира Степановна Сухорукова, выглядела необычайно спокойной и торжественной. Близким своим улыбалась и даже что-то пыталась сказать, но не успела. Так и осталась лежать с застывшей на губах загадочной улыбкой. Вот значит, в чем был секрет ее последнего умиротворения!
Дальнейшее происходило как во сне. Сухоруков переоделся в подготовленный для него комплект хлопчатобумажного командирского обмундирования, получил небольшой баллон с кислородом и резиновой маской, подводный фонарь и маленькие кусачки для разрыва цепочки на браслете курьера и прослушал подробный инструктаж майора на тему: чего ТАМ можно, а чего нельзя. Запретов оказалось гораздо больше позволенного. От Сухорукова требовалось как можно меньше говорить с окружающими, за исключением, конечно, прадеда, и как можно скорей извлечь заветный чемоданчик из озера.
Все предметы поместилось в обычном вещмешке, который Владимир Иванович закинул за спину, разом припомнив школьные годы и туристский кружок Дома молодежи. После чего ему пожали руку, похлопали по плечу и пожелали удачи. Он машинально кивал головой, пожимал протянутые руки и обещал выполнить все в точности и вернуться с победой. Потом комнату окутал знакомый уже туман, в котором растворились и люди, и сама комната.
На этот раз ураган времени доставил Владимира Ивановича прямо по адресу. В деревенской избе, где остановился комбат было куда просторней, чем в землянке ротного Сухорукова. Его прадед сидел и за столом, и с аппетитом поедал печеную картошку с кислой капустой. На чистом полотенце был выложен свежеиспеченный каравай, испускавший такой аромат, что правнук инстинктивно сглотнул слюну. Обнялись они по-родственному, с троекратными поцелуями.
«Ты аккурат к обеду поспел!» - обрадовался прадед. «Садись. Сейчас кликну Степановну, она еще Картофия Потапыча прибавит. На голос постояльца на пороге появилась дородная хозяйка и получив указания начальства, исчезла на кухне, откуда вскоре раздался звук переставляемой посуда. Очевидно "Картофий Потапыч" собирался прийти к ним не один…
«Спасибо». Сухоруков-младший занял место за противоположной стороной стола. Но прадед преподал ему урок личной гигиены. «А ну, марш руки мыть! - рявкнул он командирским басом. Возьмусь я, Володька, за твое воспитание, ой, возьмусь!» «Поздно уж», - засмеялся Владимир Иванович и отправился к висящему на стене рукомойнику. На пороге комнаты опять возникла хозяйка дома, неся перед собой поднос, уставленный аппетитными угощениями. «Ну вы даете, фронтовики!» - восхищенно зацокал языком младший Сухоруков, жадно разглядывая тарелки с холодцом, жареной уткой и моченными яблоками. В центре подноса красовалась запотевшая зеленая бутыль с самогоном.
«Первачок! - с чувством сказал прадед. «Холодненький, только что из погреба». При этом на лице капитана засияла такая довольная улыбка, будто он лично перегонял упомянутый напиток, хранимый в деревенском подполе.
Владимир Иванович был рад и не только обильному угощению. Застолье позволяло ему оттянуть время начала неприятного разговора с прадедом о треклятом самолете и секретном чемоданчике. Тем временем прадед, уговоривший Степановну присоединиться к застолью, затянул протяжную "Хасбулат удалой". Хозяйка поддержала его на удивление молодым голосом. Пела она с душой, высоко поднимая голос на припеве. Потом прозвучала "Позарастали стежки-дорожки", "Когда б имел златые горы" и еще с пяток протяжных песен, от которых на сердце Сухорукова стало тоскливо при воспоминании, что человек старательно выводящий эти песни через два дня будет убит в бою и он, его правнук, не в силах ничем ему помочь.
Когда хозяйка убрала со стола и ушла мыть посуду, мужчины наконец принялись за серьезный разговор. Инициативу взял на себя прадед. «Спасибо, что пришел», - сказал он, затягиваясь самокруткой. «Дело у меня к тебе есть. Не терпит оно отлагательства». «Погоди», - остановил его правнук. «Я не должен тебе этого говорить, но промолчать тоже не могу. Послезавтра тебя убьют. Снаряд разнесет тебя в клочья во время атаки. Если можешь, то не ходи в тот день в бой».
Старший Сухоруков помрачнел, задумался, а потом вдруг широко улыбнулся и ответил:
«Эх-ма! Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Помнишь, как я тебе говорил в первую нашу встречу: живи не по лжи. Знаю, что ты слово мое исполнил. По тебе вижу. Другим ты стал, Володька. Настоящим, что ли.... Но вот твою просьбу исполнить, извини, не смогу».