— Я что, дебил, по-твоему?! Конечно же, не сейчас. Вернемся сюда вечером, когда в больнице будет меньше людей.
«Так, отлично, у меня хотя бы есть время до вечера. Вот уроды! Они все-таки хотят придушить беспомощную бабулю?»
— Ладно, идем.
Как только хлопает дверь, я распахиваю глаза и выдыхаю из себя столько воздуха, сколько смогли вместить в себя эти легкие.
— Чума-а… — в шоке протягиваю хриплым голосом. — Вот это родственнички, мать вашу! И что прикажете с ними делать?
Я прямо сейчас могу погрузиться в транс и прыгнуть в другое тело. Наверное, так поступил бы любой на моем месте, но если я это сделаю, то бедную старушку сегодня вечером придушат ее же собственные внуки.
Не в моих правилах оставлять в беспомощном состоянии людей, в тела которых я попадаю.
Я знаю, что сильно рискну, если попытаюсь помочь ей. Ведь если она умрет, то умру и я. Если, конечно, не успею вовремя перепрыгнуть.
Мы, безликие, так устроены: если умирает тело, в котором мы находимся, то и мы тоже перестаем существовать. Поэтому всегда важно вовремя сделать прыжок.
Я все-таки постараюсь помочь бабуле. Не смогу спокойно жить, зная, что оставил ее на растерзание этим стервятникам.
Закрываю глаза и погружаюсь в ее воспоминания. Это еще одна особенность безликих: мы можем увидеть события из жизни людей, в телах которых находимся, и кое-что узнать о них.
Перед глазами всплывает картинка, как женщина лет пятидесяти ставит на круглый стол тарелку с пирогами.
— Максимка, Лешенька, идите за стол. Я пирожков напекла.
К столу подбегают двое парней-близнецов, хватают с тарелки пироги и, не сказав «спасибо», исчезают из кухни.
— Мальчишки, — разводит руками женщина, — а как же чай? Как же…
Она сокрушенно вздыхает и, глядя в дверной проем, опускает руки.
— Ну, ладно, может, вечером все вместе посидим за столом, поужинаем.
Пока я пропускаю через себя ее обиду, она погружает меня в следующее воспоминание.
— Внуки, идите скорее сюда. Смотрите, какие я вам подарочки приготовила.
Женщина подходит к новогодней елке и достает из-под нее две коробки, обернутые блестящей бумагой. Парни безжалостно рвут ее, раскрывают коробки и, не обращая внимания на бабушку, которая застыла в ожидании их реакции, показывают друг другу коньки.
— Офигеть! Макс, у тебя такие же?
— Да! Погнали на лед.
И снова, не поблагодарив бабушку, выбегают из комнаты.
Она показывает мне, как растила их с самого детства, как заботилась о них получше родной матери, как старалась угодить, покупая им дорогие игрушки и шмотки.
Особняк, в котором они живут, выглядит довольно богатым: два этажа, камин, бассейн, большой сад, и даже прислуга разгуливает по дому. Видимо, старушка далеко не из бедных.
Она перемещает меня на несколько лет вперед.
— Максим, Лешенька, вы все, что у меня есть, — хрипло произносит, сидя в кресле-качалке. — Я воспитала вас как собственных детей, и теперь прошу всего лишь одного: побудьте рядом в последние дни моей жизни.
— Ба, ну ты же знаешь, что у нас работа и все такое, — пожимает плечами один из внуков, облаченный в черный костюм-тройку. — У тебя есть прислуга, она за тобой присмотрит.
Вижу, как по ее щеке катится слеза. Она сжимает пальцами плед, которым укрыты ноги, и молвит дрожащими губами:
— До сих пор помню, как я учила вас делать первые шаги, как у вас появились первые зубки. Жаль… как же мне жаль, что ваша мать умерла при родах и не смогла насладиться вашим взрослением. Вон, какие богатыри выросли! А ведь когда-то бегали по этому дому, сшибая все на своем пути. Слава богу, я была полна сил и могла нянчиться с вами от рассвета до заката, и…
— Ба, ты сто раз это рассказывала, — недовольным тоном перебивает один из близнецов. — Нам ехать пора. Заскочим проведать тебя как-нибудь на неделе.
Теперь я перемещаюсь в какой-то просторный кабинет, заставленный дорогой мебелью, и вижу, как старушка, сидя за большим деревянным столом, что-то пишет трясущейся рукой.