— Посмотрим! — негромко проговорил Верестов, и на добродушном лице его проступило жесткое выражение. Оно мелькнуло быстро и незаметно, как скользнувшая между черных ветвей дерева тень птицы глубоким вечером.
Старуха только стянула валенки и, убирая гребенкой серые волосы, заплетенные на затылке в жиденькую косицу, присела на диван, когда Верестов приветливо поздоровался с шутливым поклоном, предложил знакомиться и, скаля белые крепкие зубы, играя ямочками на щеках, вошел в ее проходную комнату возле прихожей, в комнату с диванчиком, стулом, письменным столом казенного вида и одинокой полкой с внучкиными учебниками. Он представился просто: «Семен», старушка кивнула, и он присел рядом на диван, широко расставив ноги и облокотясь о колени сцепленными руками.
Верестов расспрашивал, где она жила раньше, не скучает ли по родной деревне, как соседей звали и как лучше добраться до ее родных мест. Спрашивал о здоровье и разных пустяках, например, что с утра ела. При самом беглом осмотре выходило, что это вполне нормальная старуха. Скуластое, морщинистое лицо, курносый нос, слезящиеся глаза, сухонькая — таких встретишь по дюжине на каждой улице любого российского городка. Но вот глаза… Глаза опасливо смотрели из запавших дупел глазниц, как два шустрых умных зверька.
— Тут вот и живете? — спросил Верестов, озираясь на белую штору в пол–окна, ведро в угольной пыли, приставленное к поддувалу под топкой.
— Отдельную комнату выделили. Бесплатно… — В надтреснутом, грудном голосе бабки скользнули обида и вызов.
— В гости, как сегодня, часто ходите?
Они переглянулись. Старуха пожала плечами.
— А с чего вы меня остерегаетесь, Мария Игнатьевна? — спросил Верестов дружески.
Старушка насмешливо покосилась на пришельца.
— Так вы ж — друг Петра Аркадича. Что же остерегаться? Вот мы и миндальничаем!
Они засмеялись.
— Знаешь, что скажу, мил человек, — продолжила старуха, — ты все смеешься, прости меня, старую, а глаза у тебя не улыбчивые, взгляд тяжелый, пронзительный. Да и назвал ты меня сразу по имени–отчеству. А ведь я не называла тебе своего имени!
Верестов опешил, затем хлопнул себя по колену и беззвучно рассмеялся.
— Вот как! М всегда вы так выговариваете? — спросил он.
— Что ж дипломатию разводить? Мне уже восьмидесятый. Врать–то не с руки. А ты б сразу и сказал, что тебе надобно. Ведь не зря ты заговорил со старухой. Вот так сразу подсел…
— Не зря!
— Анька с Петром Аркадичем, что ли подослали?
Верестов внимательно посмотрел на старуху.
— Да ты не бойся! — сказала она, понизив голос и добродушно посмеиваясь. — Я им не скажу. Они известные мастера штучки такие выкаблучивать. Меня тут больно придурковатой считают. Анька вещи от меня прячет и перекладывает, мол, забывчивая я стала. А болеть болею! Как в мои годы не болеть? — в голосе ее послышалась грусть. — Ты не серчай. Знать я не хочу, зачем ты приходил. Да только скажи им, если хочешь, не хорошо они поступают со старухой. Пакостно. Пусть берут эту комнату. Мы с Борей отстроимся. Оно понятно, Игорь скоро жениться. Надо где–то жить.
Они помолчали. Что–то было недоговорено, и старуха добавила.
— Только не увози меня никуда. Мне бы сына, Борю, дождаться.
Они пристально посмотрели друг на друга. Верестов внутренне вздрогнул. Ни страха, ни суетливости, ничего этого не было в голосе бабки. Так, верно, наказывают о последнем желании — спокойно, обдуманно.
— Пойду я… — сказал Верестов.
— Пойди.
В гостиной он долго молчал. А затем вдруг спросил Игоря:
— Отца на свадьбу пригласишь?
— Зачем? — недоумевая, отозвался парень. Дети с неподдельным веселым любопытством инфантильно–глуповатых недорослей посмотрели на Верестова, будто он ляпнул глупую шутку, над которой все сейчас посмеются.
— Отец все–таки. И бабушке приятно будет. Бабушку–то любите? Съездили бы к нему… — раздражаясь, сказал Семен Егорович.
Аня уже вернулась из кухни и слышала последнюю фразу. Через силу Верестов взглянул на хозяйку и увидел напряженное лицо женщины. Он был уверен, она готова была просить, уговаривать его…
— Если бы папа хотел, чтобы к нему приехали, он бы написал! — рассудительно заметил Олег, туповато упершись в тарелку взглядом и приподнимая брови. — Я однажды уже ездил. Папа не захотел выйти.
— Кто–то первый должен уступить! — проговорил Верестов.
— Если бы папа захотел… — брови Олега поползли выше.
Верестову вдруг стало скучно. В конце концов, с чего он бесцеремонно вмешивается в чужую жизнь. Он укротил упрямого черта, плясавшего на языке, и постарался миролюбиво улыбнуться.