- Прочное сооружение, но...
- И что значит "но"?
- А то, что тяжёлое, неповоротливое. Наши то ветки лёгкие, подвижные... правда стрелять из них можно только вперед, а то перевернётся. - И заметив вопрос в моих глазах, пояснил: - Мы же выдалбливаем их из стволов осины. Ох, и кропотливая ж это работа! Три дня долбишь, долбишь, а когда стенки тонкими станут, тогда и будь на чеку, чтобы не промахнуться, не продырявить. Эти ветки-деревяшки раньше делали местные кеты, а потом... - И замолчал.
- А что потом? - заинтриговал.
- А потом спились. У них же иммунитет против спиртного низкий, а тут русские пришли, магазины с водкой открыли, они и начали пушнину на водку выменивать, и стали спиваться, осталось не больше тысячи. Да и обычай у них странный: огородами не заниматься, скот не разводить, а как без всего этого?
А я, не найдя что ответить, лишь вдохнула вечерний пахучий воздух и вымолвила:
- Прелесть-то какая!
И взглянула на Василия: а как ему наша "прелесть"? Но взгляд его был уже отстранённым, словно в эти минуты покинул меня и был где-то там... может, на берегу Енисея?
- Василь, ау! - тихо окликнула. - Ты где сейчас?
И он возвратился:
- Конечно понимаю, что для тебя "прелесть" - вот этот ручеек, а для меня...
- А мне, - подхватила, - у этого ручейка уже комар укусил, зараза...
Засмеялся:
- Только один и сразу "зараза"? А если бы весь гнус: комары, москиты, мошкара?
- Ой, и впрямь... - пришлёпнуло еще одного, - и как вы всё это терпите?
- Только и спасаемся дегтем березовым. Надерешь бересты, на плошку со сточным отверстием выложишь, прикроешь тазом, подожжешь и часа через три готов дёготь. Потом перемешаешь его с жиром, намажешься и работаешь. Да и привычка. В работе гнуса почти не замечаешь. А если честно, лето для нас не самая лучшая пора...
- Ну как же, летом же тепло. Кстати, зимы у вас очень морозные?
- Морозные. Морозные и снежные. Сугробов наметёт!.. Только и управляйся дорожки к дровам расчищать. Мы же почти ими топимся, уголь-то в навигацию надо завозить, а вот дрова... В апреле, когда наст твердый, их сколько угодно можно заготовить. Да и в мае, когда вода ото льда освободится, то начинают плыть брёвна, срезанные там, в верховьях Енисея, а мы их вылавливаем, всё лето они сохнут, а к зиме пилим и рубим, рубим... В общем, скучать некогда.
Василий встал, расправил плечи:
- Ну что, пошли... а то я, наверное, достал тебя своими...
- Да нет, что ты! - Поспешила прервать. - В буднях моей серой и однообразной жизни твои рассказы... как свежий ветер. Знаешь, слушала тебя и не покидало ощущение, что я в жизни прошла мимо чего-то самого главного, такого, как...
И замолчала, не найдя подходящих слов. А он уловил мой настрой... уловил смысл того, о чем хотела сказать, и чтобы не дать разрастись моему грустному ощущению, заговорил о руинах храма на холме, о парке, мимо которого уже проходили.
Тогда мы расстались, договорившись встретиться еще раз, чтобы снова поговорить о Енисее и о моём восприятии рассказанного Василём. Да не случилось.
Но было его письмо, словно подводящее итог нашей встрече.
"Извини, что пришлось срочно уехать, хотя так хотелось еще раз встретиться с тобой!
Всю дорогу додумывал то, что хотелось бы досказать и теперь, зная, что едва ли встретимся, постараюсь написать в этом письме.
Знаешь, твои слова: "я в жизни прошла мимо чего-то самого главного" возвратили меня в моё журналистское прошлое и я подумал: а, может, зря променял возможность что-то своё сказать людям на вольную жизнь обыкновенного человека, живущего плодами труда своего, которые всегда перед глазами? И, честно сказать, не нашел ответа на этот вопрос. Но одно могу сказать твердо: видно ЭТО было во мне сильней. Почти вижу твою полуулыбку: "А что за ЭТО?" И поэтому отвечаю... заранее прося прощения за литературщину (видать, журналист во мне сидит надёжно!). Понимаешь, когда в начале мая стою на берегу Енисея и смотрю на подвижку льда, за которой вот-вот последует ледоход, и когда наконец Енисей трогается, а лёд, коробясь и разламываясь, начинает свой вековечный ход, то во мне зарождается нечто, наполняющее непонятной силой и верой в своё... только моё! человеческое достоинство. Почему вспыхивает такое? Не знаю. Как и не знаю того, что когда в лодке несусь по глади реки с бесконечной чертой лесов по берегам, а вокруг - ни души, лишь собака на носу моторки, то бьётся, трепещет во мне сладостное ощущение причастия к Вечности. Может, память поколений? Ведь не зря в первые часы ледохода люди бросали в воду Енисея кусочки самого дорогого, - хлеба, - и ополаскивали лицо горстью воды. Может, только эта неразрывная связь с природой и возрождает достоинство в человеке, придавая ему силы? Наверное, смещённость с земли, утрата связи и интереса к ней, потеря возможности видеть результаты своего труда не где-то там, в неопределенной перспективе, а непосредственно, сию минут, приводит к тому, что исчезает чувство действительности, разрыхляются, размываются здоровые инстинкты и окружающий мир становится чуждым, далеким, а в душе образуется некая пустота, которую трудно заполнить чем-то интересным. Да к тому же мир городов суетен, шумен, а думать и жить хорошо лишь с запасом большой тишины в душе. Да, наверное, так и есть.
Не знаю, сказал ли тебе этими строками что-то новое, возразишь или промолчишь, но поверь, мне надо было исторгнуть это из себя именно тебе, тебе!"
И пока я ничего Василию не ответила.
http://galinasafonova-pirus.ru/proza