С каждым днём Н. мрачнела и мрачнела. Допёк её вот какой случай. Младший сын надрывался, ползая следом за матерью по кухне. Остальные продолжали свои дела как ни в чём не бывало: Н. готовила, старшие дети играли. Только маленькая Маша замерла на пороге, и у нее вдруг тоже покатились слёзы. Миша бросился её утешать, а потом заботливо спросил Н.:
- А у вас малыш все время так? Я его еще ни разу не видел в хорошем настроении.
«Ах, я еще и плохая мать! Ну, конечно! У самих один, а тут трое! Посмотрю на вас, когда хотя бы второго осилите!» - ощетинилась Н. про себя и совсем приуныла.
На пятый день Праведниковы отправились на экскурсию, а Н. с облегчением осталась одна дома. В тихий час она лежала в спальне на огромной белой кровати напротив икон и никак не могла задремать. «Опять сравниваю себя с другими и выискиваю в других недостатки. Так нельзя, это грех! Батюшка же говорил: «За что кого осудишь, так вскоре сам то же творишь». Вот ведь не в бровь, а в глаз! Мишу не любит, поэтому и не старается,» - передразнивала Н. сама себя. «Недавно маму осуждала, когда она слово в слово про Сашкину жену так говорила. Кого я вообще осуждаю? Других - за то, что грешат не так же, как я, а иначе? Смешно! Где-то я эту фразу вконтакте вычитала, хорошая фраза. А сама то я что — идеал? Ну... у меня и впрямь не так много грехов ведь. Хотя муж же говорил, что нельзя взвесить один грех против другого. Бог разве на весах сравнивать будет? Один блудил, второй осудил. Богу все равно — обоих в рай не пустят. Кажется, так муж говорил. Как, как избавиться от осуждения?! Отравляет всё. Тяжело... тошно!» Н. и вправду начало немного мутить. Ей хотелось вывернуться наизнанку, вытащить кусок смрадного, как ей представлялось, гноя, промыть и никогда больше о нем не вспоминать. «Я не могу, хожу по кругу, не могу от этого избавиться. Господи, помоги! Тварь дрожащая... тля... не могу, не могу...» Осознание придавило Н. В голове мигала красная аварийная лампочка. Лицо скривилось и имело вид натужно несчастный (который так задевал и расстраивал её супруга). «Блин, я взрослая женщина, мне почти 40, это же надо не уметь до сих пор справляться с собой! Ничтожество! Надо взять себя в руки. Прекратить осуждать. Просто взять и прекратить. Отказываюсь осуждать. Я человек, который не осуждает. Всё. Точка.»
Праведниковы ворвались вечером восторженные, с румянцем на лице, будто до дома бежали вприскочку и весело хохотали, обгоняя друг друга. Н. как раз метала на стол тарелки и приборы к ужину.
- Какая прелестная юбка! - почти пропела Вика, - Тебе очень идёт!
- Да? Спасибо. Я её редко ношу. Ткань неудачная, мнётся, как кусок бумаги. Сел-встал и на тебе уже не юбка, а тряпка, - пожаловалась Н. и одёрнула складки на серо-голубом сатиновом полотне. Только уголки губ на миг приподнялись в смущенной полуулыбке и снова опустились.
Комплименты не прекращались.
- Как вкусно! Поделись, пожалуйста, рецептом с Викой! - требовал Миша после десерта. - Вика, вы ведь правда испечёте с Машей такие маффины?
- Твоя дочка нарисовала солнышко и подписала СОНЦЕ! Ничего себе! Как ты с ней занималась? Ей же только три будет через неделю?
Н. разомлела. Мысли перестали ерошить нервы. Вся её домохозяйская жизнь стала на миг оправданной и ценной. Она вдруг увидела, что Миша на самом деле вовсе не сюсюкает с Машей, а просто сильно и нежно любит её. И наверное, именно так нужно относиться и к своей дочке — как к ангелу. Поняла, что Вика искренняя и не выпендривается, и что в этом есть какая-то большая правда, которую ей, Н., еще только предстоит в себе найти. Что питаться простой пищей, какую едят они, наверное, не так уж и плохо и даже правильно, чтобы не зацикливаться на этой самой еде. Н. будто окутали большим мохеровым пледом. Даже мёрзлые ноги наливались теплом. А потом вдруг дочка Н. тихонько, оглядываясь на мать, будто спрашивая разрешения, затянула: «Ой, маёз, маёёёёёёёз, неееее маёзь миняяяяя...» И все подхватили. И над столом слились и поплыли ладным хором шесть голосов: основательный Мишин тенор, бархатистый альт Н., лёгкое сопрано Вики и перезвон детских голосков, как маленькие колокольчики. Н. пела и слушала, слушала и пела. И тянула длиннее, чем нужно, чтобы песня подольше не заканчивалась.