– А что вы хотите, чтобы люди сделали? – спросила Франсуаза.
– Чтобы не склоняли головы, как бараны, – сказала Ксавьер.
– Тогда надо вступать в какую-нибудь политическую партию, – сказала Франсуаза.
Ксавьер остановила ее:
– Великий боже! Мне не хотелось бы пачкать этим рук.
– Тогда вы станете бараном, – возразил Пьер. – И так всегда. Бороться с обществом вы можете лишь общественным способом.
– Во всяком случае, – продолжала Ксавьер, лицо которой покраснело от злости, – будь я мужчиной, если бы за мной пришли, я просто не пошла бы.
– И чего бы вы добились? – сказала Франсуаза. – Вас увели бы в сопровождении двух жандармов, а вздумай вы упираться, поставили бы к стенке и расстреляли.
С безучастным выражением лица Ксавьер произнесла:
– И то верно, вам ведь кажется так страшно умереть.
Чтобы рассуждать со столь упорной недобросовестностью, Ксавьер должна была быть в ярости. У Франсуазы создалось впечатление, что этот выпад предназначался специально для нее, она понятия не имела, какая оплошность вменялась ей в вину, и в недоумении взглянула на Ксавьер. Это благоухающее лицо, излучавшее такую нежность… Какие ядовитые мысли внезапно исказили его? Они злобно расцветали под этим упрямым лобиком, укрытым шелковистыми волосами, и у Франсуазы не было от этих мыслей защиты. Она любила Ксавьер, она не могла больше выносить ее ненависть.
– Вы только что говорили, как отвратительно позволить убивать себя, – сказала она.
– Но совсем другое дело, когда умираешь умышленно, – возразила Ксавьер.
– Убить себя, чтобы не быть убитым, не означает умереть умышленно, – заметила Франсуаза.
– Во всяком случае, я предпочла бы, – сказала Ксавьер и добавила с усталым, отсутствующим видом: – К тому же есть и другие способы, всегда можно дезертировать.
– Знаете, это не так легко, – заметил Пьер.
Взгляд Ксавьер смягчился, она вкрадчиво улыбнулась Пьеру.
– Вы сделали бы это, будь такая возможность? – спросила она.
– Нет, – отвечал Пьер, – по тысяче причин. Прежде всего пришлось бы навсегда отказаться вернуться во Францию, а тут мой театр, моя публика, тут мое творчество имеет смысл и шансы оставить свой след.
Ксавьер вздохнула.
– И то правда, – сказала она с опечаленным и разочарованным видом. – Вы тащите за собой столько старого хлама.
Франсуаза вздрогнула – фразы Ксавьер всегда имели двойной смысл. А не относила ли она и Франсуазу к старому хламу? Не упрекала ли она Пьера в том, что тот хранит любовь к ней? Порой Франсуаза замечала внезапно наступавшее молчание, если ей случалось нарушить их уединенный разговор, или недолгую угрюмость, если Пьер немного отвлекался от Ксавьер. Обычно она не обращала на это внимания, однако сегодня это казалось очевидным: Ксавьер хотелось бы чувствовать Пьера свободным, хотелось, чтобы он один был с ней.
– Этот старый хлам, – сказал Пьер, – да это же я сам. Нельзя отделить человека от того, что он чувствует и что любит, от жизни, которую он себе построил.
Глаза Ксавьер сверкнули.
– А вот я, – начала она с несколько театральной дрожью, – я уехала бы куда угодно и когда угодно. Нельзя зависеть от какой-то страны, от какого-то ремесла; ни от кого и ни от чего, – порывисто закончила она.
– Но вы просто не понимаете: то, что ты делаешь, и кто ты есть, – это одно целое, – возразил Пьер.
– Все зависит от того, кто ты, – заявила Ксавьер с вызывающе задушевной улыбкой; она ничего не делала, и она была Ксавьер; она была ею несокрушимым образом.
Помолчав немного, Ксавьер произнесла с исполненной ненависти скромностью:
– Разумеется, в таких вопросах вы разбираетесь лучше меня.
– Однако вы полагаете, что небольшое количество здравого смысла стоит больше, чем все это знание? – весело сказал Пьер. – Почему вдруг вы начали нас ненавидеть?
– Я вас? – удивилась Ксавьер.
Она широко раскрыла большие простодушные глаза, но губы ее оставались судорожно сжатыми.
– Надо, чтобы я сошла с ума.
– Вас раздосадовало, что мы опять заговорили о войне, в то время как строили такие увлекательные планы?
– У вас полное право говорить о том, что вам нравится, – заметила Ксавьер.
– Вы думаете, что мы забавляемся, попусту воображая ужасы, – продолжил Пьер, – но уверяю вас, это не так. Ситуация заслуживает того, чтобы ее рассмотреть. Ход событий – это важно и для нас, и для вас.
– Я прекрасно знаю, – немного смущенно ответила Ксавьер. – Но какая польза говорить об этом?
– Чтобы ко всему быть готовым, – сказал Пьер. Он улыбнулся. – Это не буржуазная предусмотрительность. Но если вы действительно страшитесь быть раздавленной в мире, если не хотите стать бараном, другого средства нет, кроме как начать вполне ясно обдумывать свое положение.