«Это мерзко», – подумалось ей вдруг.
Весь день она подстерегала каждый хмурый взгляд, каждую интонацию Ксавьер; да и в эту минуту она все еще была озабочена столь жалкой тревогой, отторгнутая от Пьера и приятной обстановки, отражение которой посылало ей зеркало, отторгнутая от самой себя.
«А если она меня ненавидит, чего же больше?» – с возмущением сказала себе Франсуаза. Разве нельзя было смотреть на ненависть Ксавьер прямо, точно так же, как на пирожные с сыром, лежавшие на подносе? Прекрасного светло-желтого цвета, они были украшены розовыми цветками астрагала, и даже возникало желание съесть их, если бы не знать их кислого вкуса. Эта круглая головка занимала в мире не больше места, ее охватывали одним взглядом, ну а этот мрак ненависти, потоком вырывавшийся из нее – если его загнать в свою коробку, то его тоже можно было бы держать в руках. Надо было лишь слово сказать, и ненависть с сокрушительным грохотом рассыпалась бы, превратившись в дымку, запертую в теле Ксавьер и столь же безобидную, как вкус того, что скрывалось под желтым кремом пирожных. Ненависть ощущала бы свое существование, но разницы не было бы никакой, напрасно она корчилась бы в яростных завитках: на обезоруженном лице увидели бы лишь несколько завихрений, неожиданных и плавных, как облака в небе.
«Это всего лишь мысли у нее в голове», – сказала себе Франсуаза.
На мгновение ей почудилось, что слова подействовали, оставались лишь маленькие виньетки, в беспорядке проплывавшие под светлыми волосами, а если отвести глаза, то их и вовсе не было заметно.
– Увы, мне надо идти! Я опаздываю, – сказал Пьер.
Спрыгнув с табурета, он надел плащ. Отказавшись от стариковских теплых шарфов, он стал выглядеть таким молодым и веселым. Франсуаза ощутила порыв нежности к нему, но то была нежность столь же одинокая, как и обида; он улыбался, и эта застывшая улыбка не смешивалась с порывами ее сердца.
– Завтра утром в десять часов в «Доме», – сказал Пьер.
– Договорились, до завтрашнего утра, – ответила Франсуаза. Она равнодушно пожала его руку, а потом увидела, как та сжимается на руке Ксавьер, и по улыбке Ксавьер поняла, что пожатие его пальцев было лаской.
Пьер удалился. Ксавьер повернулась к Франсуазе. Мысли у нее в голове… легко сказать, но Франсуаза не верила тому, что сама говорила, это было всего лишь притворством. Магическое слово – надо было, чтобы оно вырвалось из глубины ее души, но ее душа совсем оцепенела. Пагубный туман окутал мир, он отравлял шумы и огни, он пронизывал Франсуазу до мозга костей. Оставалось ждать, пока он рассеется сам собой; ждать, и подстерегать, и мерзко страдать.
– Что вы хотите делать? – спросила она.
– Все, что вы хотите, – с очаровательной улыбкой ответила Ксавьер.
– Вы предпочитаете прогуляться или пойдем куда-нибудь?
Ксавьер заколебалась, должно быть у нее была вполне определенная мысль.
– Что вы скажете, если нам заглянуть на негритянский бал? – сказала она.
– Отличная идея, – ответила Франсуаза, – мы не были там целую вечность.
Они вышли из ресторана, и Франсуаза взяла Ксавьер за руку. Ксавьер предлагала торжественный выход: когда ей хотелось выразить Франсуазе свою привязанность особенным образом, она охотно приглашала ее танцевать. Возможно также, ей просто самой хотелось пойти на негритянский бал.
– Пройдемся немного? – спросила Франсуаза.
– Да, пойдем по бульвару Монпарнас, – сказала Ксавьер, высвободив свою руку. – Лучше я возьму вас за руку, – объяснила она.
Франсуаза покорно подчинилась, и, когда Ксавьер коснулась ее пальцев, она ласково пожала их. Рука в мягкой лайковой перчатке с нежным доверием отдалась ей. В душе Франсуазы поднималась заря счастья, однако она еще не знала, надо ли и правда этому верить.
– Посмотрите, вон прекрасная брюнетка со своим силачом, – сказала Ксавьер.
Те держались за руки; голова борца едва возвышалась над огромными плечами, женщина громко смеялась.
– Я начинаю здесь чувствовать, что я у себя, – сказала Ксавьер, бросив довольный взгляд на террасу «Дома».
– На это у вас ушло немало времени, – заметила Франсуаза.
Ксавьер вздохнула:
– Ах! Как только вспомню старые вечерние улицы Руана вокруг собора, сердце у меня разрывается!