– Когда вы там находились, вам это не слишком нравилось, – возразила Франсуаза.
– Это было так поэтично, – сказала Ксавьер.
– Вы вернетесь повидать свою семью? – спросила Франсуаза.
– Обязательно, я очень рассчитываю поехать туда этим летом, – отвечала Ксавьер.
Тетя писала ей каждую неделю; в конце концов, они всё приняли гораздо лучше, чем можно было надеяться.
Внезапно углы ее рта опустились, и она стала похожа на немолодую много повидавшую женщину.
– В то время я умела жить, это потрясающе, как я могла все чувствовать.
Сожаления Ксавьер всегда таили какой-то упрек; Франсуаза перешла к обороне.
– Однако я помню, как уже тогда вы жаловались, что очерствели, – заметила она.
– Это было не так, как теперь, – тихо ответила Ксавьер и, опустив голову, прошептала: – Теперь я растворилась.
Прежде чем Франсуаза успела ответить, она радостно сжала ее руку.
– А что, если вам купить одну из этих прекрасных карамелек, – сказала она, остановившись перед розовым магазином, сверкающим, как крестильная коробка.
За стеклом медленно крутился большой деревянный поднос, предлагая алчущим взглядам финики с начинкой, засахаренные орехи, шоколадные трюфели.
– Купите себе что-нибудь, – настаивала Ксавьер.
– Ради прекрасного торжественного вечера не стоит отворачиваться, как в тот раз, – сказала Франсуаза.
– О! Одна или две карамельки – это не страшно, – отозвалась Ксавьер. – Она улыбнулась. – Эта лавка такая красочная. Мне кажется, я вхожу в мультипликацию.
Франсуаза открыла дверь.
– А вы ничего не хотите? – спросила она.
– Хочу рахат-лукум, – сказала Ксавьер. Она с восторженным видом разглядывала конфеты. – А если взять еще и это? – предложила она, показывая на тоненькие леденцы, завернутые в шелковистую бумагу. – У них такое красивое название.
– Две карамели, один рахат-лукум и четверть фунта пальчиков феи.
Продавщица сложила конфеты в пакет из тисненой бумаги, закрывавшийся розовым шнурком.
– Я готова покупать конфеты хотя бы ради пакета, – сказала Ксавьер. – Можно подумать, это кошель. У меня их уже с полдюжины, – с гордостью добавила она.
Она протянула карамель Франсуазе и сама откусила от желатинового кусочка.
– Мы похожи на двух старушек, которые радуют себя лакомствами, – заметила Франсуаза, – это стыдно.
– Когда нам будет восемьдесят лет, мы, семеня, потащимся в кондитерскую и перед витриной часа два будем с пеной у рта спорить о запахе рахат-лукума, – сказала Ксавьер. – Люди из квартала станут показывать на нас пальцами.
– А мы, качая головой, скажем: это уже не та карамель, что прежде! – подхватила Франсуаза. – И передвигаться мы будем такими же мелкими шажками, как сегодня.
Они улыбнулись друг другу; когда они бродили по бульвару, то охотно перенимали такую походку восьмидесятилетних.
– Вы не против, если мы посмотрим на шляпы? – спросила Ксавьер, останавливаясь перед шляпным магазином.
– Уж не хотите ли вы купить одну из них?
Ксавьер рассмеялась.
– Не то чтобы они внушали мне ужас, просто мне это не идет. Но я ищу для вас.
– Вы хотите, чтобы я носила шляпу? – спросила Франсуаза.
– Вам так пойдет одна из этих соломенных шляпок, – сказала Ксавьер умоляющим тоном. – Представьте свое лицо под ней. А когда вы пойдете на какое-нибудь шикарное собрание, то наденете вуалетку, завязав ее сзади большим узлом. – Глаза ее блестели. – О! Скажите, что вы так и сделаете!
– Меня это немного пугает, – сказала Франсуаза, – вуалетка!
– Но вы все можете себе позволить, – жалобно произнесла Ксавьер. – Ах, если бы вы разрешили мне одеть вас!
– Хорошо! – весело согласилась Франсуаза. – Вы подберете мне весеннюю одежду. Отдаю себя вашим заботам.
Она пожала руку Ксавьер; какой та могла быть милой! Следовало извинить перепады ее настроения. Ситуация сложилась не из легких, а она такая молодая. Франсуаза с нежностью взглянула на нее; ей так хотелось, чтобы у Ксавьер была прекрасная счастливая жизнь.
– Что вы в точности имели в виду, когда жаловались, что растворились? – ласково спросила она.
– О! Только это, – отвечала Ксавьер.
– И тем не менее.
– Ничего особенного.
– Мне очень хотелось бы, чтобы вы были довольны своим существованием, – сказала Франсуаза.
Ксавьер ничего не ответила, вся ее веселость разом исчезла.
– Вы, верно, считаете, что, живя в такой близости с людьми, отчасти теряешь себя, – продолжала Франсуаза.
– Да, – согласилась Ксавьер, – становишься полипом.
В голосе ее слышалась обидная интонация; Франсуаза подумала, что на самом деле ей, судя по всему, не так уж не нравилось жить в обществе. Она даже сердилась, когда Пьер с Франсуазой ходили куда-то без нее.