– Однако у вас остается еще много времени для одиночества, – заметила Франсуаза.
– Но это уже совсем не то, – отвечала Ксавьер, – это не настоящее одиночество.
– Понимаю, – сказала Франсуаза, – это всего лишь пустые промежутки, тогда как прежде все было наполнено.
– Вот именно, – с грустью сказала Ксавьер.
Франсуаза задумалась.
– А вам не кажется, что все было бы иначе, если бы вы попытались делать что-то самостоятельно? Это лучший способ не растворяться.
– А что делать? – спросила Ксавьер.
Вид у нее был совсем жалкий. Франсуазе от всего сердца хотелось ей помочь, но помочь Ксавьер было трудно. Она улыбнулась:
– Например, стать актрисой.
– Ах, актрисой! – отозвалась Ксавьер.
– Я вполне уверена, что вы ею станете, если только будете работать, – с жаром настаивала Франсуаза.
– Конечно нет, – с усталым видом произнесла Ксавьер.
– Вы не можете знать.
– Вот именно, это так бесполезно – работать, не зная. – Ксавьер пожала плечами. – Любая из наших дамочек думает, что станет актрисой.
– Это не доказывает, что вы таковой не станете.
– Один шанс из ста, – возразила Ксавьер.
Франсуаза чуть сильнее сжала ее руку.
– Какое странное рассуждение, – сказала она. – Послушайте, мне кажется, не следует подсчитывать шансы. С одной стороны, можно все выиграть, а с другой – ничего не потерять. Надо делать ставку на успех.
– Да, вы мне это уже объясняли, – сказала Ксавьер.
Она с недоверием тряхнула головой.
– Я не люблю прописных истин.
– Это не прописная истина, а пари.
– Не вижу разницы.
Ксавьер поморщилась.
– Именно таким образом утешают себя Канзетти и Элуа.
– Да, так создаются компенсационные мифы, это отвратительно, – согласилась Франсуаза. – Но речь не о том, чтобы мечтать – речь о том, чтобы хотеть, а это совсем другое!
– Элизабет хочет быть большим художником, – заметила Ксавьер. – Очень мило, ничего не скажешь.
– Это еще вопрос, – сказала Франсуаза. – У меня создалось мнение, что она приводит миф в действие, чтобы лучше верить в него, но Элизабет не способна ничего хотеть от всего сердца. – Она задумалась. – Вам кажется, что вы нечто раз и навсегда законченное, но я так не думаю; у меня впечатление, что каждый по своей воле создает то, чем является. Не случайно в молодости Пьер был таким амбициозным. А знаете, что рассказывали о Викторе Гюго? Что он безумец, возомнивший себя Виктором Гюго.
– Я терпеть не могу Виктора Гюго, – сказала Ксавьер. Она ускорила шаг. – Мы не могли бы идти немного быстрее? Холодно, вы не находите?
– Пошли быстрее, – согласилась Франсуаза и продолжила: – Мне так хотелось бы убедить вас. Почему вы сомневаетесь в себе?
– Я не хочу себе лгать, – отвечала Ксавьер. – Я считаю недостойным просто верить. Надежно лишь то, к чему прикасаешься.
Со странной злобной гримасой она посмотрела на свой сжатый кулак. Франсуаза с тревогой взглянула на нее: что было у нее в голове? Разумеется, за эти недели тихого счастья она не успокоилась, за ее улыбкой много что пряталось. Ничего из этого она не забыла, все было тут, в тайнике, и после мелких всплесков в один прекрасный день это взорвется.
Они повернули за угол улицы Бломе, уже видна была огромная красная сигара табачного кафе.
– Возьмите одну из этих конфеток, – сказала Франсуаза, чтобы отвлечься.
– Нет, они мне совсем не нравятся, – ответила Ксавьер.
Франсуаза взяла одну из тонких прозрачных палочек.
– Я нахожу их приятными, – сказала она, – вкус без примесей, чистый.
– Но я ненавижу чистоту, – ответила Ксавьер, скривив рот.
Франсуазу снова охватила тревога. Что было чересчур чистым? Жизнь, в которую они заперли Ксавьер? Поцелуи Пьера? Она сама? «У вас такой чистый профиль», – говорила ей иногда Ксавьер. На двери большими белыми буквами было написано «Колониальный бал». Они вошли; у кассы теснилась толпа, лица черные, бледно-желтые, цвета кофе с молоком. Франсуаза встала в очередь, чтобы купить два входных билета: семь франков для дам, девять франков для мужчин; румба по другую сторону перегородки путала все ее мысли. Что все-таки произошло? Естественно, всегда слишком опрометчиво объяснять реакции Ксавьер минутным капризом, следовало бы вспомнить историю этих двух последних месяцев, чтобы отыскать ключ. Однако старательно преданные забвению прежние упреки всегда оживают лишь при возникновении нового недовольства. Франсуаза попыталась вспомнить. Бульвар Монпарнас, разговор был простой и легкий; а потом, вместо того чтобы остановиться на этом, она внезапно перескочила на серьезные предметы. Причиной тому была как раз нежность, но, стало быть, выражать нежность она умела лишь при помощи слов, даже когда в ее руке была зажата эта бархатистая ручка, а эти ароматные волосы касались ее щеки? Не в этом ли ее неуместная чистота?