– А вот и вся клика Доминики, – сказала Ксавьер, входя в большой зал.
Там находились малютка Шано, Лиза Малан, Дурден, Шайе… Франсуаза с улыбкой кивнула им, в то время как Ксавьер украдкой метнула в их сторону равнодушный взгляд. Она не отпускала руки Франсуазы, когда они где-нибудь появлялись, она была не против, чтобы их принимали за пару: такой род провокации забавлял ее.
– Тот столик, вон там, это будет очень мило, – предложила она.
– Я возьму мартиниканский пунш, – сказала Франсуаза.
– Мне тоже пунш, – сказала Ксавьер и с презрением добавила: – Я не понимаю, как можно с такой тупой грубостью рассматривать кого-то в упор. Впрочем, мне наплевать.
Франсуазе доставило истинное удовольствие ощутить себя окутанной вместе с Ксавьер глупым недоброжелательством всей этой сплетничающей группы; ей казалось, что их вместе изолировали от остального мира, замкнув в столь пылком уединении.
– Знаете, я готова танцевать, как только вам захочется, – сказала Франсуаза. – Этим вечером я чувствую себя в ударе.
Если исключить румбу, она танцевала вполне достойно, чтобы не выглядеть смешной.
Лицо Ксавьер просияло:
– Это правда, вам не будет скучно?
Ксавьер уверенно обняла ее. Она танцевала сосредоточенно, не глядя по сторонам, но не тупо. Она умела видеть не глядя, это был своего рода талант, которым она очень гордилась. Ей определенно нравилось выделяться, и она умышленно сжимала Франсуазу крепче, чем обычно, и с подчеркнутой кокетливостью улыбалась ей. Танец кружил Франсуазе голову. У своей груди она чувствовала прекрасные теплые груди Ксавьер, вдыхала ее прелестное дыхание; было ли то желание? Но чего она желала? Ее губы на своих губах? Это беспомощное тело в своих руках? Она ничего не могла вообразить, то была лишь смутная потребность хранить навсегда обращенным к ней это лицо влюбленной и иметь возможность страстно говорить себе: «Она моя».
– Вы очень, очень хорошо танцевали, – сказала Ксавьер, когда они возвращались на свои места.
Франсуаза осталась стоять; оркестр начал румбу, и какой-то военный склонился перед Ксавьер с церемонной улыбкой. Франсуаза села перед своим пуншем и выпила глоток сладковато-тошнотворной жидкости. В этом огромном помещении, украшенном бледной настенной живописью и в своей банальности похожем на некий свадебный или банкетный зал, в основном можно было увидеть только цветные лица: все оттенки кожи, от эбенового черного до розоватой охры. Черные танцевали с разнузданной непристойностью, однако их движения отличались столь чистым ритмом, что в своей простодушной грубости эта румба сохраняла священный характер первобытного ритуала. Белым, которые смешивались с ними, везло меньше. Особенно женщины походили на одеревенелые механические устройства или на истеричек в трансе. Одна лишь Ксавьер, с ее безупречной грацией, бросала вызов непристойности и приличию.
Кивком Ксавьер отклонила новое приглашение и села рядом с Франсуазой.
– В танцах этим негритянкам нет равных, – сердито заметила она. – Никогда мне не суметь танцевать, как они.
Она обмакнула губы в свой стакан.
– До чего сладко! Я не смогу это пить, – сказала она.
– Знаете, вы танцуете чертовски хорошо, – заметила Франсуаза.
– Да, для цивилизованной, – с презрением ответила Ксавьер. Она пристально на кого-то смотрела в центре танцплощадки.
– Она опять танцует с этим маленьким креолом. – Ксавьер указала глазами на Лизу Малан. – Она не отпускает его с тех пор, как мы пришли. – И добавила жалобным тоном: – Он постыдно красив.
Он и правда был очарователен, такой тоненький в приталенной куртке цвета розового дерева. С губ Ксавьер сорвался еще более жалобный стон:
– Ах! Я отдала бы год своей жизни, чтобы хоть на час стать этой негритянкой.
– Она прекрасна, – согласилась Франсуаза. – У нее не негритянские черты, вам не кажется, что она индийской крови?
– Не знаю, – с удрученным видом отвечала Ксавьер.
Восхищение выражалось всплеском ненависти в ее глазах.
– Либо надо стать достаточно богатым человеком, чтобы купить ее и заточить, – сказала Ксавьер. – Ведь это Бодлер такое сделал? Представляете, возвращаешься домой и вместо собаки или кошки находишь это роскошное создание, мурлыкающее у горящего огня!