Эту записку Франсуаза нашла утром под своей дверью и вместе с Пьером задалась вопросом, что Ксавьер могла делать ночью, чтобы спать весь день. «Нежно обнимаю вас» – это ничего не значило, это была пустая фраза. Когда накануне ближе к вечеру, перед тем как идти на ужин с Жербером, они оставили Ксавьер во «Флоре», та выглядела очень обиженной, и нельзя было предвидеть ее сегодняшнего настроения. Франсуаза набросила на плечи новую накидку из легкой шерсти, взяла свою сумку, подаренные матерью красивые перчатки и спустилась по лестнице. Даже если Ксавьер будет хмуриться, а Пьер станет на это обижаться, она была исполнена решимости не обращать на них внимания. Она постучала. За дверью послышался смутный шорох; можно было принять это за трепет тайных мыслей, которые Ксавьер лелеяла в одиночестве.
– В чем дело? – послышался сонный голос.
– Это я, – сказала Франсуаза.
На сей раз ничто не шелохнулось. Несмотря на свою решимость, Франсуаза с досадой распознала ту тревогу, которую всегда испытывала, ожидая, когда появится Ксавьер. Будет ли она улыбающейся или насупленной? Как бы там ни было, смысл этого вечера, смысл целого мира в течение всего вечера, будет зависеть от блеска ее глаз. Прошла минута, прежде чем дверь отворилась.
– Я не готова, – хмуро сказала Ксавьер.
Каждый раз повторялось одно и то же, и каждый раз это приводило Франсуазу в замешательство. Ксавьер была в пеньюаре, всклокоченные волосы падали на ее пожелтевшее, отекшее лицо. Неубранная кровать за ее спиной казалась еще теплой, и чувствовалось, что ставни за день так и не открывались. Комната пропахла дымом и терпким запахом денатурата. Но более, чем спирт или табак, этот воздух делали непригодным для дыхания все те неутоленные желания, и скука, и обиды, которые, словно лихорадочное видение, скапливались в течение часов, дней и недель меж этих пестрых стен.
– Я подожду вас, – нерешительно сказала Франсуаза.
– Но я не одета, – отвечала Ксавьер. С мучительно смиренным видом пожав плечами, она добавила: – Нет, ступайте без меня.
Поникшая и удрученная, Франсуаза стояла на пороге комнаты; с тех пор, как она обнаружила пробуждения ревности и ненависти в сердце Ксавьер, это уединенное убежище пугало ее. То было не только святилище, где Ксавьер вершила свой собственный культ: то была теплица, где произрастала пышная ядовитая растительность, то был застенок одержимой, влажная атмосфера которого прилипала к телу.
– Послушайте, – сказала она, – я пойду за Лабрусом, и через двадцать минут мы зайдем за вами. Вы сможете собраться за двадцать минут?
Лицо Ксавьер внезапно оживилось.
– Конечно, смогу, вот увидите, когда хочу, я все могу делать быстро.
Франсуаза спустилась с последних двух этажей. Это было досадно, вечер начинался скверно. Вот уже несколько дней в воздухе нагнеталась беда, и в конце концов она неизбежно должна была разразиться. В основном отношения у Ксавьер и Франсуазы складывались неважно; тот неуклюжий порыв нежности в субботу, после негритянского бала, решительно ничего не уладил. Франсуаза ускорила шаг. Это было почти неуловимо, но фальшивой улыбки или двусмысленной фразы оказывалось довольно, чтобы целиком отравить приятный выход. И сегодня вечером она опять сделает вид, будто ничего не замечает, хотя знает, что Ксавьер ничего не делает без умысла.
Было всего десять минут первого, когда Франсуаза вошла в кабинет Пьера; он уже надел плащ и курил трубку, сидя на диване. Подняв голову, он с недоверчивой суровостью взглянул на Франсуазу.
– Ты одна? – спросил он.
– Ксавьер нас ждет, она была не совсем готова, – ответила Франсуаза.
Сколько бы закаленной она ни была, сердце у нее сжалось. Пьер ей даже не улыбнулся, никогда еще она не получала от него такого приема.
– Ты ее видела? Как она?
Франсуаза с удивлением посмотрела на него.
Почему он казался таким взволнованным? Его собственные дела шли хорошо; ссоры, которые могла устраивать ему Ксавьер, всегда были лишь размолвками влюбленных.
– Вид у нее был усталый и хмурый, весь день она провела у себя в комнате, курила и пила чай.
Пьер встал.
– Знаешь, что она делала этой ночью? – сказал он.