– Она все больше походит на какого-нибудь Фра Анджелико, – сказала Поль.
Ксавьер смущенно опустила голову, Поль отпустила ее руки.
– Я совершенно готова, – сказала она, надевая короткое манто из черно-бурой лисицы.
Они спустились по лестнице. При виде Поль Пьер выдавил из себя улыбку.
– Сегодня вечером у вас в театре был народ? – спросила Поль, когда такси тронулось.
– Двадцать пять человек, – ответил Пьер. – Мы собираемся устроить передышку. Но в любом случае мы начинаем репетировать пьесу «Господин Ветер» и через неделю должны закончить.
– Нам повезло меньше, – сказала Поль. – Пьеса была как раз на выходе. Вы не считаете странной манеру людей сосредоточиваться на себе, когда возникают тревожные события? Даже торговка фиалками возле моего дома говорила мне, что за последние два дня не продала и трех букетов.
Такси остановилось на ползущей вверх улочке. Пока Пьер расплачивался, Поль с Ксавьер сделали несколько шагов; Ксавьер зачарованно смотрела на Поль.
– Хорош я буду, когда явлюсь в это заведение в сопровождении трех женщин, – сквозь зубы проворчал Пьер.
Он со злостью смотрел на темный тупик, в который устремилась Поль. Все дома, казалось, спали. На деревянной дверце в самой глубине виднелась надпись вылинявшими буквами «Севильяна».
– Я позвонила, чтобы для нас оставили хороший столик, – сказала Поль.
Она вошла первой и сразу направилась к мужчине со смуглым лицом, должно быть, хозяину. Они с улыбкой обменялись несколькими словами. Зал был совсем маленький, находившийся посреди потолка прожектор изливал розовый свет на танцплощадку, где теснились несколько пар; остальную часть помещения окутывал полумрак. Поль двинулась к одному из столиков, стоявших у стены и отделенных друг от друга деревянными перегородками.
– Как мило! – сказала Франсуаза. – Здесь все расположено, как в Севилье.
Она собралась было повернуться к Пьеру; ей вспомнились прекрасные вечера, которые двумя годами раньше они провели в танцевальном доме возле площади Аламеда, но Пьер не был расположен предаваться воспоминаниям. Он без особой радости заказал официанту бутылку мансанильи. Франсуаза оглянулась вокруг; она любила эти первые мгновения, когда обстановка и люди образовывали еще неясное целое, утопавшее в табачном дыму. Радостно было думать, что этот смутный спектакль мало-помалу прояснится и разрешится множеством захватывающих подробностей и эпизодов.
– Что мне здесь нравится, – заметила Поль, – так это отсутствие псевдоживописности.
– Да, никакого украшательства, – согласилась Франсуаза.
Столики из грубого дерева, так же как табуреты, служившие сиденьями, и бар, за которым громоздились бочонки испанского вина. Ничто не задерживало взгляда, за исключением помоста, где стояло фортепьяно и где музыканты в светлых костюмах держали на коленях прекрасные сверкающие гитары.
– Надо снять пальто, – сказала Поль, коснувшись плеча Ксавьер.
Ксавьер улыбнулась; с тех пор, как они сели в такси, она не спускала глаз с Поль. С покорностью сомнамбулы она сняла свою одежду.
– Какое прелестное платье! – восхитилась Поль.
Пьер обратил на Ксавьер пронизывающий взгляд.
– Почему вы храните эту розу? Она завяла, – сухо заметил он.
Смерив его взглядом, Ксавьер медленно сняла розу с корсажа и воткнула ее в стакан с мансанильей, который официант поставил перед ней.
– Вы думаете, что это вернет ей силы? – спросила Франсуаза.
– А почему нет? – отозвалась Ксавьер, украдкой наблюдая за больным цветком.
– Гитаристы хороши, не правда ли? – сказала Поль. – У них настоящий стиль фламенко. Это они создают всю атмосферу. – Она обратила взгляд в сторону бара. – Я опасалась, что здесь будет пусто, но испанцев не так уж трогают события.
– Эти женщины поразительны, – заметила Франсуаза. – У них толстенный слой румян, и, однако, это не придает им неестественный вид, их лица остаются на редкость живыми.
Одну за одной она рассматривала маленьких толстых испанок с сильно накрашенными лицами и густыми черными шевелюрами. Они в точности были похожи на женщин Севильи, которые летними вечерами носили за ухом букетики цветов белоуса с тяжелым запахом.
– А как они танцуют! – сказала Поль. – Я часто прихожу сюда полюбоваться ими. Они все пухлые и приземистые и кажутся неуклюжими, но как только начинают двигаться, их тела становятся такими воздушными и благородными.