– Иногда я в этом сомневалась, – отвечала Франсуаза, – но этим вечером ко мне вернулась надежда.
Она отошла от комода и села перед своим стаканом виски.
– Сама-то ты что чувствуешь? – спросил Пьер, сев напротив нее.
– Я? – переспросила Франсуаза. В спокойном состоянии она всегда немного робела говорить о себе.
– Да, ты, – сказал Пьер. – Ты по-прежнему воспринимаешь существование Ксавьер как своего рода скандал?
– Знаешь, это всегда находит на меня как озарение, – ответила Франсуаза.
– Но время от времени все-таки находит? – настаивал Пьер.
– Разумеется, – отвечала Франсуаза.
– Ты меня удивляешь, – сказал Пьер, – я не знаю никого, кроме тебя, кто был бы способен лить слезы, обнаружив у другого сознание, схожее со своим.
– Ты находишь это глупым?
– Конечно нет, – сказал Пьер. – Ведь каждый воспринимает свое собственное сознание как некий абсолют. Как могут совмещаться несколько абсолютов? Это столь же таинственно, как рождение или смерть. Это как раз та проблема, на которой все философы ломают себе зубы.
– Тогда чему же ты удивляешься? – спросила Франсуаза.
– Меня удивляет, что тебя так конкретно затрагивает метафизическая ситуация.
– Но это вполне конкретно, – отвечала Франсуаза. – Весь смысл моей жизни, оказывается, поставлен на карту.
– Я не возражаю, – сказал Пьер. Он с любопытством посмотрел на нее. – И все-таки это невероятно – такая способность проживать идею душой и телом.
– Но для меня идея – это не что-то оторванное от жизни, – возразила Франсуаза. – Это либо проходит испытание, либо, если остается умозрительным, не принимается в расчет. – Она улыбнулась. – Иначе я не дожидалась бы Ксавьер, чтобы заметить, что мое сознание не единственное в мире.
Пьер в задумчивости провел пальцем по нижней губе.
– Я прекрасно понимаю, что ты сделала это открытие, размышляя о Ксавьер, – сказал он.
– Да, – ответила Франсуаза. – С тобой я никогда не испытывала смятения, поскольку не отличаю тебя от себя.
– И к тому же между нами существует взаимность, – заметил Пьер.
– Что ты имеешь в виду?
– В тот момент, когда ты признаёшь у меня сознание, ты знаешь, что я тоже признаю таковое у тебя. Это все меняет.
– Возможно, – согласилась Франсуаза. Она в замешательстве разглядывала дно своего стакана. – Словом, дружба – это означает, что каждый отрекается от собственного преобладания. А если один из двоих отказывается отречься?
– В таком случае дружба невозможна, – сказал Пьер.
– И тогда как из этого выпутаться?
– Не знаю, – отвечал Пьер.
Ксавьер никогда не отрекалась; как бы высоко она вас ни ставила, даже когда нежно любила вас, для нее вы оставались неким объектом.
– Это непоправимо, – признала Франсуаза.
Она улыбнулась. Пришлось бы убить Ксавьер… Она встала и подошла к окну. Этим вечером Ксавьер не отягощала ее сердце. Франсуаза приподняла занавеску; ей нравилась эта маленькая спокойная площадь, куда жители квартала приходили подышать воздухом. Старик, сидевший на скамейке, вытаскивал из бумажного пакета еду, ребенок бегал вокруг дерева, листву которого с металлической определенностью обрисовывал уличный фонарь. Пьер был свободен. Она была одна. Но внутри этого различия они могли бы вновь обрести единение столь же сущностное, как то, о котором с излишней легкостью она когда-то мечтала.
– О чем ты думаешь? – спросил Пьер.
Ничего не ответив, она взяла руками его лицо и покрыла поцелуями.
– Какой хороший вечер мы провели, – сказала Франсуаза. Она радостно сжала руку Пьера. Они долго вместе смотрели фотографии, перечитывали старые письма, а потом совершили большую прогулку по набережным, Шатле, Центральному рынку, обсуждая роман Франсуазы, свою молодость, будущее Европы. В первый раз за несколько недель у них состоялся такой долгий разговор, свободный и беспристрастный. Наконец этот круг страсти и тревоги, в котором их удерживало колдовство Ксавьер, был разорван, и они вновь обрели себя крепко связанными друг с другом в сердце огромного мира. Позади них простиралось безграничное прошлое; на поверхности земного шара широкими мазками расстилались континенты и океаны, и чудесная уверенность существовать среди этих бесчисленных богатств вырывалась за тесные пределы пространства и времени.
– Посмотри, у Ксавьер горит свет, – сказал Пьер.
Франсуаза вздрогнула; после столь свободного полета она не без мучительного шока приземлялась на темной улочке перед отелем; было два часа утра, с видом настороженного полицейского Пьер рассматривал освещенное окно на темном фасаде.
– Что тут удивительного? – спросила Франсуаза.