Пьер пожал плечами.
– Ты прекрасно знаешь, что нет, – сказал он.
Франсуаза подошла к нему.
– Ты думаешь, что она сердится на тебя из-за этого разговора? Мне очень жаль.
– Тебе не о чем сожалеть, – сказал вдруг Пьер. – Ей следует научиться терпеть, когда ей говорят правду.
Он встал и сделал несколько шагов по комнате. Франсуаза часто видела его измученным, но на этот раз он, казалось, боролся с невыносимым страданием: ей хотелось избавить его от этого, озлобленное недоверие, с которым обычно она смотрела на него, когда он навязывал себе тревоги и неприятности, растаяло перед скорбным выражением его лица. Но от нее ничего больше не зависело.
– Ты не ложишься? – спросила она.
– Ложусь.
Она прошла за ширму и наложила на лицо крем с запахом апельсина. Тревога Пьера передалась и ей. Как раз под ней, отделенные несколькими деревянными планками, находились Ксавьер со своим непредсказуемым выражением лица, и Жербер, который смотрел на нее. У изголовья кровати Ксавьер включила крохотную лампу под абажуром кровавого цвета, и приглушенные слова прокладывали себе путь в дымных потемках. О чем они говорили? Сидели ли они рядом? Касались ли друг друга? Можно было представить себе лицо Жербера – он всегда был одинаков, но каким его представляла себе Ксавьер? Был ли он в ее представлении привлекательным, трогательным, жестоким, равнодушным? Был ли он прекрасным объектом для созерцания, врагом или добычей? Голоса не доносились до комнаты. Франсуаза слышала лишь шуршание ткани по другую сторону ширмы и тиканье будильника, которое усиливалось в тишине, как в жару лихорадки.
– Ты готов? – спросила Франсуаза.
– Да, – ответил Пьер. В пижаме, с босыми ногами он стоял у двери, приоткрыв ее тихонько. – Ничего больше не слышно, – сказал он. – Я вот думаю, там ли все еще Жербер.
Подошла Франсуаза.
– Нет, совсем ничего не слышно.
– Я пойду посмотрю, – сказал Пьер.
Франсуаза положила ладонь на его руку.
– Осторожней, будет крайне неприятно, если они тебя встретят.
– Нет ни малейшей опасности, – ответил Пьер.
Через полуоткрытую дверь Франсуаза какое-то время следила за ним глазами, потом взяла ватный тампон, пузырек растворителя и принялась тщательно тереть свои ногти: один палец, потом другой палец; по краям оставались розовые следы; если бы можно было сосредоточиться на каждой минуте, никогда несчастье не проложило бы себе пути к ее сердцу, оно нуждается в соучастии. Франсуаза вздрогнула, две босые ноги ступали по полу.
– Ну что? – спросила она.
– Все было совершенно тихо, – отвечал Пьер. Он прислонился к двери. – Они наверняка целовались.
– Или, вернее всего, Жербер уже ушел, – сказала Франсуаза.
– Нет, если бы открывали и закрывали дверь, я бы услышал.
– Во всяком случае, они могли молчать, не целуясь, – возразила Франсуаза.
– Если она привела его к себе, значит, ей хотелось упасть в его объятия, – сказал Пьер.
– Это не обязательно, – заметила Франсуаза.
– Я в этом уверен, – сказал Пьер.
Такой не допускающий возражений тон был ему несвойствен; Франсуаза сжалась.
– Я не вижу Ксавьер, приводящей к себе кого-то, чтобы обнимать его, или тогда уж надо, чтобы этот кто-то был в обмороке. Жербер, вообразивший, будто нравится ей, – да она бы с ума сошла от этого! Ты прекрасно видел, как она возненавидела его, когда заподозрила у него намек на самомнение.
Пьер в упор смотрел на Франсуазу, вид у него был странный:
– Ты не доверяешь моему психологическому чутью? Говорю тебе, они целовались.
– Думаешь, ты непогрешим, но это не так, – сказала Франсуаза.
– Возможно, но зато когда дело касается Ксавьер, ты каждый раз ошибаешься.
– Это еще требуется доказать, – возразила Франсуаза.
У Пьера появилась насмешливая и чуть ли не злая улыбка.
– А если я тебе скажу, что я их видел? – сказал он.
Франсуаза пришла в замешательство: зачем он так разыгрывает ее?
– Ты их видел? – нетвердым голосом переспросила она.
– Да, я посмотрел в замочную скважину. Они сидели на диване и целовались.
Франсуаза чувствовала себя все более неловко. В лице Пьера было что-то лживое, что смущало ее.
– Почему ты мне сразу этого не сказал? – спросила она.
– Мне хотелось знать, доверяешь ли ты мне, – ответил Пьер с неприятным смешком.
Франсуаза с трудом сдержала слезы. Значит, Пьер нарочно хотел уличить ее! Все эти странные ухищрения предполагали враждебность, о которой она никогда не подозревала. Возможно ли, что втайне он питал к ней недобрые чувства?
– Ты принимаешь себя за оракула, – сухо сказала она.
Франсуаза скользнула под простыни, в то время как Пьер исчез за ширмой. У нее перехватило дыхание; после такого спокойного, нежного вечера этот внезапный взрыв ненависти был непостижим, но действительно ли это был один и тот же человек – тот, кто только что говорил о ней с такой заботой, и этот крадущийся шпион, склонившийся у замочной скважины с гримасой обманутого ревнивца? Она не могла справиться с настоящим ужасом, охватившим ее при виде этого упрямого, лихорадочного любопытства. Лежа на спине, она, скрестив руки на затылке, сдерживала свою мысль, как сдерживают дыхание, дабы отодвинуть минуту страдания, однако сама эта судорожная напряженность была хуже, нежели полновластная, беспросветная боль. Она обратила взгляд на подходившего Пьера; усталость расслабила его лицо, не смягчив черты, и под их суровым, замкнутым выражением белизна шеи казалась непристойной. Франсуаза отодвинулась к стене. Пьер лег рядом с ней и протянул руку к выключателю. Впервые в жизни они собирались заснуть, как два врага. Франсуаза не закрывала глаз, ее пугало то, что произойдет, как только она расслабится.