– Вы сами говорите, что этот секрет вас раздражал, – заметил Пьер.
– Это не имеет значения, – сказала Ксавьер.
Франсуаза в нетерпении взглянула на часы; соображения Ксавьер были неважны, ее поведение – непростительно.
– Вас смущает мысль, что мы обязаны давать отчет другому. Я понимаю: неприятно чувствовать, что люди рядом с вами несвободны, – сказал Пьер.
– Да, отчасти, – согласилась Ксавьер. – И еще…
– Что еще? – дружеским тоном спросил Пьер. Казалось, он готов был полностью поддержать Ксавьер.
– Нет, это отвратительно, – сказала Ксавьер, закрыв лицо руками. – Я отвратительна, оставьте меня.
– Да ничего тут нет отвратительного, – возразил Пьер. – Мне хотелось бы понять вас. – Он заколебался. – Это была маленькая месть за то, что Жербер не был с вами любезен в тот вечер?
Ксавьер открыла лицо: она казалась весьма удивленной.
– Но он был любезен, во всяком случае, так же, как я.
– Так, значит, это не для того, чтобы обидеть его? – спросил Пьер.
– Конечно нет. – Поколебавшись, она произнесла с таким видом, словно бросилась в воду: – Я хотела посмотреть, что из этого выйдет.
Франсуаза глядела на нее со все растущим беспокойством. Лицо Пьера отражало такое пылкое любопытство, что его можно было принять за нежность; неужели он соглашался с ревностью, извращенностью, эгоизмом, в которых едва прикрыто признавалась Ксавьер. Если бы Франсуаза обнаружила в себе зачаток подобных чувств, с какой решимостью она поборола бы их. А Пьер улыбался.
Ксавьер внезапно возмутилась:
– Зачем вы заставляете меня говорить все это? Чтобы сильнее презирать меня? Но вы не сможете презирать меня больше, чем я сама себя презираю!
– Как вы могли подумать, что я вас презираю! – сказал Пьер.
– Вы правы, если презираете меня, – продолжала Ксавьер. – Я не умею вести себя! Я всюду приношу вред. О! На мне лежит проклятие! – со страстью простонала она.
Опершись головой о банкетку, она обратила лицо к потолку, чтобы помешать литься слезам; шея ее конвульсивно вздрагивала.
– Я уверен, что эта история уладится, – настаивал Пьер. – Не отчаивайтесь.
– Дело не только в этом, – проговорила Ксавьер. – Тут… все. – Устремив в пустоту непримиримый взгляд, она тихо сказала: – Я сама себе противна, я в ужасе от себя.
Мало-помалу Франсуазу тронула ее интонация; чувствовалось, что слова эти не только что родились на ее губах, она исторгала их из самой глубины своей души; должно быть, во время долгих часов бессонных ночей она горестно их перемалывала.
– Вы не должны, – уговаривал ее Пьер. – Мы, кто так вас ценит…
– Не теперь, – едва слышно прошептала Ксавьер.
– Ну что вы, – возразил Пьер, – я хорошо понимаю помутнение, которое на вас нашло.
Франсуаза возмутилась; она не так уж ценила Ксавьер и не извиняла этого помутнения; Пьер не имел права говорить от ее имени. Он шел своим путем, даже не оборачиваясь в ее сторону, а потом утверждал, что она следует за ним. Какая самоуверенность. Она почувствовала, как с головы до ног превратилась в свинцовую глыбу. Размолвка оказалась для нее жестокой, однако ничто не заставит ее соскользнуть на этот призрачный склон, в конце которого неведомо какая пропасть.
– Помутнение, оцепенение, вот все, на что я способна, – сказала Ксавьер.
Лицо ее утратило краски, и под глазами появились скверные круги; она была поразительно некрасива, с покрасневшим носом и повисшими волосами, казавшимися вдруг потускневшими. Не оставалось сомнений, что она искренне взволнована; однако это было бы слишком удобно, если бы угрызения сглаживали все, подумала Франсуаза.
А Ксавьер продолжала в манере унылой жалобы:
– Когда я находилась в Руане, еще можно было найти мне извинение, но что я сделала с тех пор, как живу в Париже? – Она снова заплакала. – Я ничего больше не чувствую, я – ничто.
Казалось, она боролась с физической болью, безответной жертвой которой была.
– Это пройдет, – сказал Пьер, – доверьтесь нам, мы вам поможем.
– Мне нельзя помочь, – сказала Ксавьер в приступе детского отчаяния, – я меченая!
Ее душили рыдания; выпрямившись, с перекошенным лицом, она, не сопротивляясь, лила слезы, и перед их обезоруживающим простодушием Франсуаза почувствовала, что сердце ее тает; ей хотелось найти какой-нибудь жест, слово, но это было нелегко, она возвращалась издалека. Наступило тягостное молчание; между пожелтевшими зеркалами утомленный день никак не решался угаснуть; игроки в шахматы не изменили своего положения; рядом с сумасшедшей сел какой-то мужчина; она казалась гораздо менее безумной теперь, когда ее собеседник обрел тело.