Послышался пронзительный смех, с застывшим взглядом приближалась белая как мел Ксавьер. Пьер шел следом за ней. Все лица обратились к ним. Смех Ксавьер сразу смолк.
– Какая ужасная музыка, – сказала она и с мрачным, решительным видом направилась к проигрывателю.
– Подождите, я поставлю другую пластинку, – сказал Пьер.
Франсуаза взглянула на него со страдальческим изумлением. До сих пор, когда она думала: «Мы разлучены», – разлука эта все еще оставалась общим несчастьем, которое поражало их обоих, которое они будут устранять вместе. Теперь она понимала: быть разлученными означало переживать разлуку совсем одной.
Прижавшись лбом к стеклу, Элуа тихонько плакала. Франсуаза положила руку ей на плечо; она испытывала легкое отвращение к этому толстому маленькому телу, так часто трепанному и всегда остававшемуся нетронутым, однако это было удобное алиби.
– Не надо плакать, – произнесла Франсуаза, ни о чем не думая; в этих слезах, в этой теплой плоти было что-то успокаивающее. Ксавьер танцевала с Поль, Жербер с Канзетти; лица у них были угасшими, их движения – лихорадочными. Для всех эта ночь уже стала историей, которая оборачивалась усталостью, разочарованием, сожалением и приводила в смятение их сердца. Чувствовалось, что они страшатся момента ухода, но не испытывают удовольствия, задерживаясь здесь; у всех них появилось желание свернуться клубочком на полу и заснуть, как это сделала Ксавьер. Да и у самой Франсуазы другого желания не было. На улице под бледнеющим небом уже проступали черные силуэты деревьев.
Франсуаза вздрогнула. Рядом с ней стоял Пьер.
– Надо бы пройтись перед уходом. Ты идешь со мной?
– Иду, – ответила Франсуаза.
– Мы проводим Ксавьер, а потом вдвоем пойдем в «Дом», – сказал Пьер. – На рассвете это так приятно.
– Да, – ответила Франсуаза.
У него не было необходимости быть столь любезным с ней. Чего бы ей хотелось от него – так это чтобы однажды он обратился к ней с тем неконтролируемым выражением лица, с которым склонился над заснувшей Ксавьер.
– В чем дело? – спросил Пьер.
Зал погрузился во тьму, и он не мог видеть, что губы Франсуазы дрожат. Она взяла себя в руки.
– Все в порядке, а что такое? Я не больна, вечер удался, все хорошо.
Пьер схватил ее за руку, она вдруг отстранилась.
– Возможно, я выпила немного лишнего, – со смешком сказала она.
– Сядь сюда. – Пьер устроился рядом с ней в первом ряду партера. – Скажи, что с тобой происходит. Похоже, ты сердишься на меня? Что я сделал?
– Ничего ты не сделал, – с нежностью сказала она, взяв Пьера за руку. Несправедливо было сердиться на него, он был с ней так безупречен. – Естественно, ты ничего не сделал, – повторила она сдавленным голосом, отпустив его руку.
– Это из-за Ксавьер? Ты прекрасно знаешь, между нами это ничего не может изменить. Как знаешь и то, что, если эта история тебе хоть в малейшей степени неприятна, стоит сказать лишь слово.
– Вопрос не в этом, – с живостью ответила она.
Ведь не с помощью жертв он сможет вернуть ей радость; разумеется, в своих обдуманных действиях он всегда ставил Франсуазу превыше всего. Но не к этому человеку, закованному в броню совестливой морали и продуманной нежности, обращалась она сегодня; ей хотелось пробиться к самой его сути, невзирая на уважение, субординацию и одобрение себя самой. Она сдержала слезы.
– Дело в том, что у меня сложилось впечатление, будто наша любовь начала стареть, – сказала она. Как только она произнесла эти слова, хлынули слезы.
– Стареть? – с негодованием повторил Пьер. – Но моя любовь к тебе никогда не была так сильна. Почему ты так думаешь?
Естественно, он сразу же попытался успокоить ее и успокоиться самому.
– Ты не отдаешь себе в этом отчета, – возразила она, – и это неудивительно. Ты настолько дорожишь этой любовью, что гарантировал ей безопасность вне времени, вне жизни, вне досягаемости; время от времени ты с удовлетворением думаешь о ней, но что с ней сталось в действительности, ты никогда не видишь.
Она разразилась рыданиями.
– А я хочу видеть, – добавила она, глотая слезы.
– Успокойся, – сказал Пьер, прижимая ее к себе, – я думаю, ты немного бредишь.
Она оттолкнула его. Он ошибался – она говорила не для того, чтобы ее успокоили, было бы слишком просто, если таким образом он мог обуздать ее мысли.
– Я не брежу. Возможно, я говорю с тобой сегодня, потому что пьяна, но я давно уже так думаю.
– Ты могла бы сказать мне об этом раньше, – сердито заметил Пьер. – Я не понимаю, в чем ты меня упрекаешь.
Он оборонялся; он терпеть не мог быть виноватым.