– Думаю, я понимаю, как ты это ощущаешь. Мы попытались построить нашу любовь за пределами мгновений, но неоспоримы лишь мгновения; в остальном требуется вера, а вера – это отвага или лень?
– Именно об этом я себя и спрашивала, – призналась Франсуаза.
– Порой я спрашиваю себя об этом в отношении своей работы, – сказал Пьер. – Я сержусь, когда Ксавьер говорит, что я цепляюсь за работу из склонности к моральной безопасности, и однако?
Сердце Франсуазы сжалось; менее всего она могла мириться с тем, чтобы Пьер ставил под вопрос свое творчество.
– Есть в моем случае слепое упорство, – с улыбкой продолжал Пьер. – Ты знаешь пчел, когда в глубине их ячеек делают большую дыру, они все так же продолжают сбрасывать туда мед. Мне кажется, отчасти я похож на них.
– На самом деле ты так не думаешь? – спросила Франсуаза.
– Иногда я представляюсь себе маленьким героем, который идет, не сворачивая, своим путем в потемках. – Пьер нахмурился с решительным видом.
– Да, ты маленький герой, – со смехом сказала Франсуаза.
– Хотелось бы в это верить, – отозвался Пьер.
Он поднялся, но остался стоять, прислонившись к стойке. Наверху на проигрывателе звучало танго, там продолжали танцевать, надо было идти туда.
– Это забавно, – сказал Пьер, – но меня действительно смущает это создание с ее моралью, которая смешивает нас с грязью. Мне кажется, если бы она меня любила, я обрел бы былую уверенность в себе. У меня сложилось бы впечатление, что я добился ее одобрения.
– Какой ты смешной, – возразила Франсуаза. – Она и осуждая может любить тебя.
– Это уже было бы лишь абстрактным осуждением, – сказал Пьер. – Заставить ее полюбить меня – значит добиться ее признания, проникнуть в ее мир и одержать победу в соответствии с ее собственными ценностями. – Он улыбнулся. – Ты прекрасно знаешь, это такого рода победа, в которой я испытываю маниакальную потребность.
– Знаю, – подтвердила Франсуаза.
Пьер озабоченно взглянул на нее.
– Только я не хочу, чтобы эта преступная мания заставила меня испортить что-то в наших с тобой отношениях.
– Ты сам говорил, что это ничего не может испортить, – возразила Франсуаза.
– Это не может испортить ничего существенного, – продолжал Пьер, – но на деле, когда я беспокоюсь из-за нее, то невнимателен к тебе. Когда я смотрю на нее, то не смотрю на тебя. – Голос его стал настойчивым. – Я спрашиваю себя, не лучше ли было бы прекратить эту историю. Я испытываю к ней не любовь – скорее это связано с суеверием. Если она сопротивляется, я упорствую, но как только перестаю сомневаться в ней, она становится мне безразлична; и если я решу не встречаться с ней больше, то прекрасно знаю, что мгновенно перестану об этом думать.
– Но для этого нет никакой причины, – с живостью возразила Франсуаза.
Безусловно, если бы Пьер взял на себя инициативу разрыва, он не стал бы сожалеть; жизнь опять сделалась бы такой же, какой была до Ксавьер. Не без удивления Франсуаза почувствовала, что подобная уверенность породила у нее лишь своего рода разочарование.
– Ты прекрасно знаешь, – с улыбкой сказал Пьер, – я ничего ни от кого не могу получить; Ксавьер решительно ничего мне не приносит. У тебя не должно быть ни малейшего сомнения.
Он снова стал озабочен.
– Подумай хорошенько, это серьезно. Если ты считаешь, что в этом есть какая-то опасность для нашей любви, надо это сказать. Такой опасности я ни в коем случае не хочу подвергаться.
Наступило молчание. Голова Франсуазы стала тяжелой, она не чувствовала ничего, кроме своей головы, она ничего не чувствовала, у нее не было больше тела, и сердце ее тоже молчало. Как будто пласты усталости и безразличия отделили ее от себя самой. Без ревности, без любви, без возраста, без имени перед лицом своей собственной жизни она была лишь спокойным и равнодушным свидетелем.
– Все и так обдумано, – ответила она, – вопроса нет.
Пьер нежно обнял ее за плечи, и они снова поднялись на второй этаж. Уже рассвело, лица у всех были осунувшиеся. Франсуаза открыла застекленную дверь и вышла на террасу. Ее охватил холод, занимался новый день.
«А что произойдет теперь?» – подумала она.
Но что бы ни произошло, никакого другого решения она принять не могла. Она всегда отказывалась жить среди грез, но и замыкаться, жить в искалеченном мире не соглашалась. Ксавьер существовала, и отрицать этого не следовало. Надо было принимать все риски, которые предполагало ее существование.
– Возвращайся, – сказал Пьер. – Очень холодно.
Она закрыла дверь. Завтра, возможно, ее ждут страдания и слезы, но она не испытывала сочувствия к той измученной женщине, которой она снова вскоре станет. Она посмотрела на Поль, на Жербера, на Пьера, на Ксавьер и не испытала ничего, кроме безликого любопытства, и такого острого, что ее охватил радостный пыл.