На этот раз Франсуазу с ног до головы пронзил смерч; никогда Пьер даже не рассматривал такую идею, ведь он был на подъеме. Следующей зимой они поставят его пьесы, должна выйти его книга, у него было множество планов касательно развития школы. Франсуазе не терпелось, чтобы он достиг вершины своей карьеры и придал наконец своему творчеству окончательный облик. Она с трудом сдержала дрожь в голосе.
– Сейчас не время, – произнесла она. – Ты прекрасно знаешь, что в театре главный вопрос – своевременность. После «Юлия Цезаря» с нетерпением будут ждать твоего возвращения в начале сезона: если ты пропустишь год, люди уже будут думать о чем-то другом.
– Золотые слова. Ты, как всегда, все говоришь правильно, – с оттенком сожаления сказал Пьер.
– До чего же вы благоразумны! – Лицо Ксавьер выражало искреннее и негодующее восхищение.
– О! Но когда-нибудь это осуществится, – весело сказал Пьер. – До чего приятно будет высадиться в Афинах, в Алжире, расположиться в их жалких театриках. А после спектакля, вместо того чтобы сидеть в «Доме», устроиться на циновках в глубине какого-нибудь мавританского кафе и курить киф.
– Киф? – с зачарованным видом спросила Ксавьер.
– Это такое растение с опием, которое они там выращивают. Похоже, от него возникают волшебные видения, хотя у меня их никогда не было, – с разочарованным видом добавил он.
– У вас меня это не удивляет, – с ласковой снисходительностью сказала Ксавьер.
– Это курят в прелестных трубочках, которые торговцы готовят специально для вас, – сказал Пьер. – Вы сможете гордиться, получив персональную маленькую трубку!
– У меня-то наверняка будут видения, – заметила Ксавьер.
– Помнишь Мулэй Идрисс? – с улыбкой обратился Пьер к Франсуазе. – Где мы курили эту трубку, которую наверняка изъеденные сифилисом арабы передавали из рук в руки?
– Прекрасно помню, – ответила Франсуаза.
– Тебе было несладко, – заметил Пьер.
– Ты тоже был не на высоте, – парировала Франсуаза.
Она с трудом выдавливала из себя слова и была до предела напряжена. Между тем это были слишком отдаленные планы, и она прекрасно знала, что без ее согласия Пьер ничего не решит. Все просто – она скажет нет, и не о чем беспокоиться. Нет. Нет, будущей зимой они не поедут. Нет, Ксавьер они не возьмут. Она вздрогнула. Должно быть, у нее началась лихорадка, руки были влажные, все тело горело.
– Надо идти работать, – сказал Пьер.
– Я тоже буду работать. – Франсуаза через силу улыбнулась. Они должны были почувствовать, что с ней происходит что-то неладное, наступило какое-то замешательство. Обычно она умела лучше себя контролировать.
– У нас есть еще пять минут, – с недовольным видом улыбнулась Ксавьер. Она вздохнула. – Всего пять минут.
Глаза ее обратились к лицу Франсуазы, потом остановились на руках с удлиненными ногтями. Когда-то Франсуаза была бы тронута этим пылким взглядом украдкой, однако Пьер обратил ее внимание на то, что Ксавьер нередко пользовалась такой уловкой, если чувствовала, что ее переполняет нежность к нему.
– Три минуты, – произнесла Ксавьер, не спуская глаз с будильника; сожаление едва скрывало упрек. «А ведь я не так скупа на себя», – подумала Франсуаза. Разумеется, по сравнению с Пьером она выглядела скупой; в последнее время он больше ничего не писал, беспечно расточая себя; она не могла соперничать с ним, она этого не хотела. И снова ее пронзила жгучая дрожь.
Пьер встал.
– В полночь я найду тебя здесь?
– Да, я никуда не выйду, – ответила Франсуаза. – Жду тебя на ужин. – Она улыбнулась Ксавьер: – Будьте мужественной, это лишь трудный момент.
Ксавьер вздохнула.
– До завтра, – сказала она.
– До завтра, – отозвалась Франсуаза.
Сев за свой стол, она безрадостно взглянула на чистые листы; голова у нее была тяжелой, ломило затылок и спину. Она знала, что работать будет плохо. Ксавьер опять откусила полчаса, ужасно, сколько времени она пожирала. У них с Пьером никогда теперь не было больше ни свободного времени, ни уединения, ни даже просто отдыха. Они достигли состояния нечеловеческого напряжения. Нет, она скажет нет. Собрав все свои силы, она скажет нет, и Пьер ее послушает.
Франсуаза почувствовала в себе некую слабину, что-то пошатнулось; Пьер с легкостью откажется от этого путешествия, ему не так сильно этого хочется. Ну а дальше? К чему это приведет? Самое тревожное было то, что сам он не восстал против этого проекта; неужели он так мало дорожит своим творчеством? Не перешел ли он уже от замешательства к полнейшему равнодушию? Не было никакого смысла навязывать извне видимость веры, которой у него уже не оставалось; зачем желать чего-то для него, если это без него и даже против него? Решений, которых Франсуаза от него ожидала, она требовала от его воли; все ее счастье покоилось на свободном волеизъявлении Пьера, и это как раз то, на что она не имела влияния.