Она вздохнула. По лестнице кто-то торопливо поднимался, раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказала она.
В дверном проеме появились вместе два лица, и оба улыбались. Ксавьер спрятала свои волосы под толстым шотландским капюшоном, Пьер держал в руке трубку.
– Ты будешь нас ругать, если мы променяем урок на прогулку по снегу? – спросил он.
У Франсуазы кровь застыла в жилах. Она так радовалась, воображая удивление Пьера и удовольствие Ксавьер от похвал, полученных от него. Она всю душу вложила, чтобы заставить ее работать. До чего она была наивна – ведь уроки никогда не проходили серьезно, и к тому же еще они хотели заставить ее взять на себя ответственность за их лень.
– Это ваше дело, – ответила она, – меня это не касается.
Улыбки исчезли. Этот серьезный голос не был предусмотрен в игре.
– Ты действительно осуждаешь нас? – в растерянности спросил Пьер.
Он посмотрел на Ксавьер, которая тоже в нерешительности взглянула на него. Вид у обоих был виноватый. Впервые из-за такого соучастия, на которое обрекала их Франсуаза, они стояли перед ней как некая пара, и, чувствуя это, они испытывали неловкость.
– Да нет, – сказала Франсуаза, – погуляйте хорошенько.
Немного поспешно закрыв дверь, она прислонилась к стене. Они молча спускались по лестнице, она угадывала их смущенные лица; работать они все равно не станут, она лишь испортила им прогулку. Франсуаза всхлипнула. Зачем все это было надо? Ей удалось лишь отравить им радость и сделать себя отвратительной в собственных глазах; она не могла хотеть чего-то вместо них, это была немыслимая затея. Внезапно она плашмя бросилась на кровать, из глаз хлынули слезы; слишком мучительна была та напряженная воля, которую она упорно сохраняла в себе, оставалось пустить все на самотек, а там будь что будет.
– Будь что будет, – повторила Франсуаза. Она чувствовала себя совсем без сил, все, чего она желала, – блаженного покоя, который белыми хлопьями спускается на измученного путника, оставалось лишь отречься от всего: от будущего Ксавьер, от творчества Пьера, от собственного счастья, и она узнает покой, ей не будут грозить спазмы в горле, душевное смятение и сухой ожог глаз в глубине орбит. Надо только решиться на маленький жест, раскрыть руки и все из них выпустить. Подняв одну руку, она пошевелила пальцами: удивленные и послушные, они повиновались, это было чудесно – такое подчинение множества маленьких неведомых мускулов; зачем требовать большего? Франсуаза заколебалась; выпустить из рук все? Она больше не боялась будущего – будущего больше не было, однако вокруг себя она видела настоящее – такое голое, такое леденящее, что сердце у нее упало. Это как тогда в большом кабаре с Жербером: распыленность мгновений, кишение жестов и образов без продолжения. Она резко поднялась. Это было нестерпимо – любое страдание лучше, чем эта безнадежная покинутость среди пустоты и хаоса.
Она надела пальто и натянула по самые уши меховую шапочку. Надо было взять себя в руки, побеседовать с самой собой. Ей давно уже следовало бы это сделать, вместо того чтобы набрасываться на свою работу, как только выдавалась минута. Слезы навели блеск на ее ресницы и подсинили круги под глазами: это легко было бы исправить, но даже не стоило труда. До полуночи она никого не увидит, за предстоящие часы ей хотелось насытиться одиночеством. С минуту она постояла перед зеркалом, глядя на свое лицо. Это было лицо, которое ни о чем не говорило, оно было приклеено на переднюю часть головы, как этикетка: Франсуаза Микель. Лицо Ксавьер, напротив, было неистощимым шепотом, наверняка именно поэтому она столь таинственно улыбалась себе в зеркалах. Франсуаза вышла из своей комнаты и спустилась по лестнице. Тротуары были покрыты снегом, стоял резкий холод. Она села в автобус. Чтобы очутиться в одиночестве, на свободе, надо было ускользнуть из этого квартала.
Франсуаза ладонью вытерла запотевшее стекло; из тьмы вынырнули освещенные витрины, уличные фонари, прохожие; но она не ощущала своего движения, все эти видения сменяли друг друга, а сама она не двигалась с места: то было путешествие во времени, вне пространства; она закрыла глаза. Взять себя в руки. Ксавьер с Пьером вставали перед ней, ей хотелось в свою очередь стать перед ними; овладеть собой, чем овладеть? Мысли ее блуждали. Она решительно ни о чем не могла думать.