– Ты предлагаешь ей нелегкую любовь, – сказала она. – Это естественно, что она в какой-то момент пугается. Мы не привыкли смотреть на нее под таким углом, но ведь это девушка, и она никогда не любила. Несмотря ни на что, это имеет значение.
– Только бы она не наделала глупостей, – сказал Пьер.
– Что она, по-твоему, может сделать?
– С ней никогда не знаешь, она была в таком состоянии. – Он с мучительным беспокойством взглянул на Франсуазу. – Ты попробуешь ее успокоить, хорошенько все ей объяснить? Только ты можешь все уладить.
– Я попробую, – ответила Франсуаза.
Она посмотрела на Пьера, и ей вспомнился разговор, который состоялся у них накануне: слишком долго она слепо любила его за то, что получала от него. Однако она пообещала себе любить его таким, какой он есть, вплоть до той самой свободы, которая позволяет ему ускользать от нее, и не будет отступать, столкнувшись с первым препятствием. Франсуаза улыбнулась ему.
– Главное, – сказала она, – я попытаюсь заставить ее понять, что ты не мужчина между двумя женщинами и что мы все трое образуем нечто особенное, возможно, нечто трудное, но что может быть прекрасным и счастливым.
– Я задаюсь вопросом, придет ли она в полночь, – сказал Пьер. – Она до того была взволнована.
– Я попытаюсь убедить ее, – сказала Франсуаза. – По сути, все это не так уж важно.
Они помолчали.
– А Жербер? – спросила Франсуаза. – О нем и вовсе не было речи?
– О нем едва упомянули, – ответил Пьер. – Но думаю, ты была права. В какой-то момент он ее привлекает, а через минуту она о нем больше не думает. – Он повертел в пальцах сигарету. – Однако с этого все и началось. Наши отношения казались мне прелестными, такими, какими они были; я ничего не стал бы пытаться менять, если бы ревность не пробудила мое стремление главенствовать. Это болезнь: как только я чувствую противодействие, у меня мутится разум.
Это верно. В нем крылась некая опасная сила, которой и сам он управлять не мог. У Франсуазы перехватило горло.
– Кончится тем, что ты будешь спать с ней, – заметила она.
И ее тотчас захлестнула нестерпимая уверенность. Эта черная жемчужина, этот строгий ангел, Пьер, с его ласковыми мужскими руками, сделает из нее млеющую от восторга женщину, он уже прижимался своими губами к нежным губам. Она взглянула на него с некоторым ужасом.
– Ты прекрасно знаешь, что я не сладострастник, – сказал Пьер. – Все, чего я прошу, – это иметь возможность в любое время обретать лицо, вроде того, минувшей ночи, и мгновения, когда для нее в мире существую лишь я один.
– Но это почти неизбежно, – сказала Франсуаза. – Твое стремление главенствовать не остановится в пути. Чтобы сохранять уверенность, что она по-прежнему так же любит тебя, ты с каждым днем будешь требовать от нее немного большего.
В голосе ее слышалась неприязненная суровость, задевшая Пьера. Он поморщился.
– Ты внушишь мне отвращение к самому себе, – сказал он.
– Мне всегда казалось кощунственным представлять Ксавьер как женщину, имеющую пол, – более мягко заметила Франсуаза.
– Но мне тоже. – Пьер решительно закурил сигарету. – Дело в том, что я не вынесу, чтобы она спала с кем-то другим.
И снова Франсуаза почувствовала этот нестерпимый укол в сердце.
– Именно поэтому ты придешь к тому, чтобы спать с нею, – сказала она. – Я не говорю немедленно, но через полгода, через год.
Она ясно видела каждый этап этого рокового пути, который ведет от поцелуев к ласкам, от ласк к полнейшему самозабвению. По вине Пьера Ксавьер скатится туда, как любой другой. С минуту она откровенно ненавидела его.
– Знаешь, что ты сейчас сделаешь? – сказала она, стараясь следить за своим голосом. – Ты устроишься в своем углу, как в прошлый раз, и будешь спокойно работать. А я немного отдохну.
– Я тебя утомляю, – сказал Пьер, – я совсем забываю, что ты больна.
– Это не ты, – отвечала Франсуаза.
Она закрыла глаза. Ее мучила неприятная двусмысленная боль. Чего она на самом деле хотела? Чего могла хотеть? Она и сама не знала; но нелепо было воображать, будто ее сможет спасти отречение; она слишком дорожила и Пьером, и Ксавьер, она была слишком вовлечена в их отношения; множество мучительных картин кружили в ее голове, разрывая ей сердце; ей казалось, что кровь, текущая в ее венах, была отравлена. Повернувшись к стене, Франсуаза молча заплакала.
Пьер ушел от нее в семь часов. После ужина она чувствовала себя слишком усталой, чтобы читать, ей не оставалось ничего другого, как дожидаться Ксавьер. Да и придет ли она? Ужасно было зависеть от этой капризной воли, не имея ни малейшего средства воздействовать на нее. Франсуаза взглянула на голые стены: палата пахла лихорадкой и тьмой; медсестра убрала цветы и погасила лампу на потолке; оставалась клетка унылого света вокруг кровати.