Она поднялась по лестнице, включила электричество. Перед уходом Элизабет накрыла стол, и ужин действительно имел привлекательный вид. Элизабет тоже выглядела хорошо в плиссированной юбке, жакете из шотландки и с тщательным макияжем. Если взглянуть на всю эту декорацию в зеркале, можно подумать о воплощении давнишней мечты. Когда ей было двадцать лет, в своей унылой комнатенке она ставила для Пьера бутерброды с паштетом из свинины, графины простого красного вина и воображала, играя, будто угощает его изысканным ужином с гусиной печенкой и выдержанным бургундским. Теперь на столе были бутерброды с черной икрой и гусиная печенка, а в бутылках – херес и водка; теперь у нее были деньги, множество знакомых, проблески известности. И тем не менее она по-прежнему ощущала себя на обочине жизни. Этот ужин был всего лишь имитацией ужина в иллюзорной шикарной студии. И сама она была лишь живой пародией на женщину, которой стремилась стать. Она раскрошила в руках печенье. Прежде игра казалась забавной, она была предвосхищением блестящей жизни, но у нее больше не было будущего. Элизабет знала, что нигде и никогда не достигнет подлинного образца, всего лишь копией которого было ее настоящее. Никогда она не изведает ничего другого, кроме этих лживых подобий. Ее околдовали: она превращала в муляжи все, к чему прикасалась.
Тишину нарушил звонок в дверь. А они знали, что все это фальшь? Наверняка знали. Она бросила последний взгляд на стол и на саму себя. Открыла дверь. В дверном проеме показалась Франсуаза, в руках она держала букет анемонов. Этот цветок Элизабет любила больше всего: по крайней мере, десять лет назад она так решила.
– Держи, я нашла это сейчас у Бинно, – сказала Франсуаза.
– Как мило, – ответила Элизабет. – Они такие красивые. – Она помягчела. Впрочем, не Франсуазу она ненавидела.
– Входите скорее, – сказала Элизабет, приглашая их в студию.
Спрятавшись за спиной Пьера, стояла Ксавьер с привычным для нее робким и глуповатым видом. Элизабет была к этому готова, но все равно рассердилась. Они выглядели откровенно смешными, всюду таская за собой эту девчонку.
– О! Как здесь красиво! – молвила Ксавьер.
С нескрываемым удивлением она взглянула на комнату, потом на Элизабет. Казалось, она говорила: «Никогда такого от нее не ожидала».
– Не правда ли, эта студия очаровательна, – заметила Франсуаза. Она сняла пальто и села.
– Снимайте и вы свое пальто, а то замерзнете, когда будете уходить, – предложил Пьер Ксавьер.
– Я предпочитаю не снимать его, – отвечала Ксавьер.
– Здесь очень жарко, – заметила Франсуаза.
– Уверяю вас, мне не жарко, – сказала Ксавьер с упрямой мягкостью.
Обменявшись взглядом, оба с несчастным видом смотрели на нее. Элизабет едва удержалась, чтобы не пожать плечами. Ксавьер никогда не научится одеваться: на ней было старомодное пальто, чересчур широкое и слишком темное для нее.
– Надеюсь, вас мучат голод и жажда, – с воодушевлением сказала Элизабет. – Угощайтесь, надо воздать должное моему ужину.
– Я умираю от голода и жажды, – сказал Пьер. – Впрочем, хорошо известно, что я страшно прожорлив. – Он улыбнулся, а вслед за ним и остальные. У всех троих вид был веселый и понимающий, можно было даже заподозрить, что они пьяны.
– Херес или водка? – спросила Элизабет.
– Водка, – ответили они хором.
Пьер с Франсуазой предпочитали херес, она была в этом уверена. Неужели дошло до того, что Ксавьер навязывает им свои вкусы? Она наполнила стаканы. Пьер спал с Ксавьер, это не вызывало у нее никаких сомнений. Ну а две женщины? Тоже вполне возможно, это составляло столь безупречно симметричное трио. Иногда их встречали по двое, должно быть, они установили очередность; но по большей части они перемещались в полном составе, рука об руку, и шагали в ногу.
– Вчера я видела, как вы пересекали перекресток бульвара Монпарнас, – сказала Элизабет и усмехнулась. – Вы были такими смешными.
– Почему смешными? – спросил Пьер.
– Вы держались за руки и втроем все вместе перепрыгивали с ноги на ногу.
Когда Пьер кем-то или чем-то увлекался, он совсем не знал меры, он всегда был такой. Что все-таки он мог найти в Ксавьер, с ее желтыми волосами, угасшим лицом, красными руками? В ней не было ничего привлекательного.