Элизабет повернулась к Ксавьер:
– Вы не хотите есть?
Ксавьер с недоверчивым видом изучала тарелки.
– Возьмите бутерброд с икрой, – посоветовал Пьер. – Это восхитительно. Элизабет, ты принимаешь нас, как принцев.
– Она и сама одета как принцесса, – сказала Франсуаза. – Тебе невероятно идет быть шикарной.
– Это всем идет, – заметила Элизабет.
У Франсуазы вполне хватило бы средств тоже быть шикарной, если бы она только соблаговолила.
– Думаю, я попробую черную икру, – с задумчивым видом сказала Ксавьер. Она взяла бутерброд и надкусила. Пьер с Франсуазой смотрели на нее со страстным интересом.
– Как вы это находите? – спросила Франсуаза.
Сосредоточившись, Ксавьер твердо ответила:
– Это вкусно.
Оба расслабились. Тут уж стало очевидно, что малышка не виновата, если принимает себя за божество.
– Теперь ты окончательно выздоровела? – спросила Элизабет Франсуазу.
– Никогда я не была такой крепкой, – отвечала Франсуаза. – Эта болезнь заставила меня хорошенько отдохнуть, что принесло мне огромную пользу.
Она даже немного пополнела и выглядела цветущей. С подозрительным видом Элизабет смотрела, как она поглощает бутерброд с гусиной печенкой. Действительно ли в этом счастье, которое они столь грубо выставляли напоказ, не было никакой трещины?
– Мне бы очень хотелось, чтобы ты показала мне твои последние полотна, – сказал Пьер. – Я так давно не видел ничего твоего. Франсуаза говорила, что ты изменила манеру.
– Я изо всех сил развиваюсь, – с насмешливым пафосом отвечала Элизабет. Ее картины: краски, нанесенные на холсты таким образом, чтобы походить на картины; свои дни она проводила, продолжая писать, дабы заставить себя поверить, что она художник, но это опять-таки было всего лишь мрачной игрой.
Она взяла одно из своих полотен, поставила его на мольберт и зажгла синюю лампу. Ну вот, это составляло часть ритуала. Она покажет им свои псевдокартины, и они станут расточать ей псевдопохвалы. Они не узнают того, что знает она: на этот раз одурачены они.
– В самом деле, это радикальная перемена! – сказал Пьер.
Он с искренним интересом рассматривал картину: то была часть испанской арены с головой быка в углу, а посреди – ружья и трупы.
– Это совсем не похоже на твой первый этюд, – сказала Франсуаза, – ты должна обязательно показать его Пьеру, чтобы он видел переход.
Элизабет достала свой «Расстрел».
– Это тоже интересно, – сказал Пьер, – но не так хорошо, как та картина. Я думаю, ты права, отказываясь в подобных сюжетах от всякого рода реализма.
Элизабет внимательно посмотрела на него, но он казался искренним.
– Вот видишь, теперь я работаю в таком направлении, – сказала она. – Пытаюсь использовать противоречивость и свободу сюрреалистов, но при этом управлять ими.
Она достала свой «Концентрационный лагерь», «Фашистский пейзаж», «Ночь погрома», которые Пьер рассматривал с одобрительным видом. Элизабет бросила на свои картины озадаченный взгляд. Строго говоря, чтобы быть настоящим художником, возможно, ей не хватало лишь зрителей? Разве в одиночестве любой требовательный художник не принимает себя за мазилу? Настоящий художник тот, чье творение реально существует. В каком-то смысле Клод не так уж был не прав, когда горел желанием, чтобы его пьесу поставили на сцене; творение становится реальностью, когда с ним знакомятся. Она выбрала одно из последних своих полотен, «Игру в убийство». Когда она ставила его на мольберт, то поймала удрученный взгляд Ксавьер, адресованный Франсуазе.
– Вы не любите живопись? – с усмешкой спросила она.
– Я ничего в этом не понимаю, – извиняющимся тоном ответила Ксавьер.
С обеспокоенным видом Пьер резко повернулся к ней, и Элизабет почувствовала, как в ее сердце закипает гнев. Они должны были предупредить Ксавьер, что это неизбежная неприятная обязанность, но Ксавьер начала терять терпение, а малейшая ее прихоть значила для них больше, чем судьба Элизабет целиком.
– Что ты об этом скажешь? – спросила она.
Это была смелая и сложная картина, которая заслуживала пространных объяснений. Пьер бросил на нее торопливый взгляд.
– Мне тоже очень нравится, – сказал он.
Он явно желал только одного: покончить с этим.
Элизабет убрала полотно.
– На сегодня довольно, – сказала она. – Не следует мучить эту малышку.
Ксавьер бросила на нее мрачный взгляд. Она понимала, что Элизабет не заблуждается на ее счет.