Темнота друг не только молодежи, но и попаданцев – так я подкалывал себя, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в черном мареве. От фар, конечно, свет был, но даже водителям его явно не хватало. И не только из-за маломощных ламп в фарах, но и из-за того, что великий князь приложил к этому руку. Как говорится, хотел как лучше, а получилось как всегда. Хотел, чтобы автомобили с включенными фарами были менее заметны, и вынудил командование мехгруппы еще в Житомире бегать, выискивая фабрику, где можно поместить заказ по изготовлению насадок на фары по моему рисунку. Насадки все-таки изготовили, но сейчас я думал, что лучше бы их и не делали, это тебе не армейские автомобили XXI века с мощными фарами, а колымаги начала века, а свет их так называемых прожекторов трудно увидеть в такую промозглую погоду уже с двухсот саженей. И если мы и наткнемся на вражеского наблюдателя, то его внимание привлечет не свет, а звук – тарахтение десятка движков. Только я подумал про звук, могущий нас выдать, так в голову полезла очередная чушь – тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать. Вот такие перлы XXI века и развлекали меня, пока «Форд» еле полз за впереди идущим «Опелем». В конце концов память выдала все шутки, которые помнила, и мозг не нашел ничего лучшего как задремать. Поэтому я даже не почувствовал, когда автомобиль остановился. Очнулся только, когда в дверь «Форда» тихонько постучали.
Все-таки странный организм у Михаила Александровича – то спокойно спал при кошмарных звуках, которые издавали двигатель и подвеска ретро-автомобиля. Когда громкое тарахтение и скрипы прекратились, продолжал спать, а вот когда тихонько и деликатно постучали в дверь кабины, тут же проснулся. Я даже удивился, как не почувствовал, что автомобиль стоял, двигатель выключен, а Максима нет в кабине. Но это удивление было легкое, житейское, так сказать, гораздо больше меня поразило другое – когда я распахнул дверь кабины, то увидел рядом с Хватовым незнакомого поручика в полевой форме. Такого не могло быть, но напротив, вытянувшись по стойке смирно, стоял здоровенный такой поручик и как на каком-нибудь смотре пожирал начальника глазами. Рядом стоял Хватов и тоже как-то странно на меня смотрел. Наверное, во мне взыграли гены Романовых, и я бесцеремонно гаркнул:
– Кто таков? Доложить!
– Ваше величество, поручик Рожков. Как только стало известно, что группа под вашим командованием вышла на территорию, отбитую только сегодня нашим полком, командир приказал, чтобы я проводил ваше величество в штаб Особой армии. Я горд, что именно мне это поручено. Полковник сам бы вас проводил, но он в сегодняшнем бою ранен.
– Подожди, поручик, – что же получается, Особая армия начала наступление?
– Так точно, ваше величество! Приказ от командующего фронта поступил еще позавчера вечером, а утром армия начала наступательную операцию. И это несмотря на невеселые вести, поступающие из тыла. Но известие о том, что армии поставлена задача пробиться к корпусу, взявшему Ковель, которым командует сам Михаил Александрович, воодушевило людей.
Я не особо вслушивался в слова поручика, меня придавило обращение ко мне поручика – ваше величество. Конечно, я привык на фронте к обращению ко мне – государь, которое вначале меня пугало (не хотел быть самодержцем), но потом, разобравшись, успокоился. Государем великого князя многие называли по привычке, ведь раньше, до рождения цесаревича Алексея, Михаил был официальным наследником престола и титул государь принадлежал ему по праву престолонаследия. После рождения природного наследника Михаила официально начали именовать великий князь – он стал как бы вровень с другими членами семьи Романовых мужского пола. Таких великих князей было несколько десятков, и меня такое положение полностью устраивало. А то, что на фронте многие офицеры и нижние чины обращались ко мне как государь, было понятно – во-первых, короче, чем великий князь или высокопревосходительство, а во-вторых, обращение более емкое и почтительное и как бы придает значимость самому обратившемуся к такому важному генералу. Но вот обращение «ваше величество», это далеко не то же самое, что государь, и навевает весьма нехорошую мысль, что с Николаем II и цесаревичем Алексеем что-то случилось трагическое.