Ростом горбун был не выше царя, но, пожалуй, втрое шире в плечах. На обезображенном шрамами и заросшим курчавыми черными волосами лице его выделялись пронзительным блеском глаза. Именно их умный взгляд удержал тогда меня от немедленного поднятия тревоги. Глеб кинулся в ноги и скороговоркой отбил просьбу дать ему пропитание и не оставить милостью. Глухой рокот его голоса был понятен в каждом звуке, не смотря на скорость речи. Это так же заинтересовало меня, так как указывало на хорошее развитие мозга этого калеки.
— Хорошо, в милости не оставлю тебя, Глеб. Токмо матушке сказаться надобно. Почто к ней не пошёл прямо.
— Прости государь, за слова мои, но не возлюбила меня государыня-царица. Али не помнишь ты, что только твоим заступничеством был взят. Зело ты любил потешаться над моими плясками. Над тем, как я бояр кажу.
Я со стыдом вспомнил, как Пётр ребенком действительно забавлялся, заставляя шута танцевать, что, при увечиях того, получалось весьма карикатурно.
— Прости, был мал, да не разумен!
— Что ты, что ты государь! Зачем же ты винишься перед шутом? То дело господское над шутом потешаться.
В его словах я увидел столько затаенной грусти, что мне остро захотелось исправить несправедливость.
— Всё равно, прости, грех смеяться над увечьем. Будь покоен, тебя не забудут. Утром матушку упрошу тебя вернуть.
Глеб пронзил меня своим взглядом.
— Другой ты стал, царь-государь. Совсем другой.
— Пришлось меняться, шут. Такая жизнь настала.
— Правду народ баит, что дух в тебя вселился. Токмо спорят люди, каков дух, добрый, али худой.
Меня заинтересовала возможность узнать немного больше о том, как Пётр выглядит в глазах обычных людей. Узнать из независимого источника, так сказать. Что бы там не докладывал Майор о настроениях москвичей, как бы ни старался выглядеть беспристрастным аналитиком, не было у меня к нему абсолютного доверия.
— Расскажи, Глебко, как народ сказывает. Только правду говори!
— Шож царь-батюшка сказывать? Ты уж сам вопрошай, а я ничего не утаю, не скрою.
— Про всё рассказывай. Что думает простой люд про смуту, про царский двор, да по меня и матушку мою.
И Глебушка рассказал! Не ожидал я, что так заметны вселенцы. Казалось, что благодаря моей шизофрении удаётся не сильно выпячиваться, а все изменения прикрывать переживаниями. Думал, что специально готовившиеся к переносу темпонавты, так же смогли вжиться в новый мир. Но не тут-то было! Острый народный глаз подметил, а молва-сорока разнесла, что круг царя-младшего полнится странными, будто не русскими людьми, которые и молятся не по-московски и умения у них многие появились. Дворяне и другие ближние к царям про это ничего не говорят и удивления не выказывают. Всё списывают либо на суровость предков, что воспряла в юном царе, либо на монарши причуды, коим оказывается и дед, и отец Петра чужды в подобном возрасте не были. И неметчиной увлекались, бывало, и церковными службами по малости лет манкировали, только у них наставники были не в пример Натальи Кирилловне, держали их в суровости и страстям не потакали. А народ ещё глубже видел, особенно дворцовые служки. Доставалось не только царю. Малые, повседневные привычки выдавали и Капитана, и Майора и молодого Лопухина. Только Учитель был пока более прикрыт. А так "срисовали" всех попаданцев. Глебушка мне подробно обсказал, кто "не от мира сего" и почему Учителю прощается чудачество, а Ивана Нарышкина едва терпели, почему так доброжелательно приняли изменения в поведении Петра. Большое значение сыграли добровольная передача власти старшему брату и спасение родной сестры. Очень польстила мне народная молва, что царь по совести живёт и для правды народной более радетелен, чем Кремлёвские, кровь по-напрасну не льёт, но и себя в обиду не ставит. Может и Борис Голицын, здесь подыграл, но всё равно приятно было узнать, что считают и Петра, и всех Нарышкиных неправедно обиженными.
Подробно рассказал Глеб о бунте старообрядцев, о его усмирении верными Софье стрельцами. Последних жутко ненавидели посадские и мелкие служивые, а сторонников старой веры среди них, напротив, было много. Теперь получалось, что и старообрядцы относились к царю с жалостью. Считали, что выслали его Милославские с Патриархом из Москвы, дабы не был он за них. Софья-то в беседах разговаривала с царицей придерзко, и это так же не укрылось от взора народного. Странно только, что на Майора это отношение не распространялось. Напротив, его считали главным сподручником своего брата, который держит младшего царя под стражей и воли не даёт ни ему, ни царице.