Шереметев вышел проводить его на крыльцо. Княжеские дружинники стояли нестройной толпою. Антон держал в поводу серого в яблоках аргамака.
— Ну, пока что, прощай! — сказал Теряев, надевая на голову лёгкий шелом с острою верхушкою.
Шереметев усмехнулся.
— В полудень встренемся. Я при царе буду!
— Ин так!
Князь вскочил на коня и взял в руки длинное копьё. Дружинники вмиг очутились тоже на конях. Ворота раскрылись, и конный отряд с князем Теряевым во главе медленно поехал по спящему городу за реку Пресню.
Царь Михаил Фёдорович, чтобы почтить своего отца, выслал ему три почётных встречи: первую — в Можайск с архиепископом рязанским Иосифом и князьями Дмитрием Михайловичем Пожарским и Волконским, вторую — на Вязьму с вологодским архиепископом Макарием, боярином Морозовым и думным дворянином Пушкиным, третью — с митрополитом Ионою, князем Трубецким и окольничим Бутурлиным — на Звенигород и на полупуть — князя Теряева-Распояхина с тем, чтобы последний, увидев великого страдальца, поскакал к нему, царю, оповестить о приближении его батюшки.
Князь проехал вёрст двадцать и стал станом, далеко вперёд себя услав четырёх конных, чтобы, взлезши на деревья, сторожили с верхушек дорогу. Сам же он, сойдя с коня, но не снимая доспехов, встретил восходящее солнце с мрачными думами и тоскою на сердце. Всюду мерещились ему то его Миша, то любимая жена. Мечется она, быть может, умирая, и в тоске кличет его, а он должен со светлым лицом оповестить царю великую радость. Видится ему Миша: тащат его лютые разбойники, калёным железом вынимают светлые глазки, бьётся он в руках палачей, зовёт своим голоском тятю, а его тятя должен со светлым лицом оповестить царю великую радость.
— Горе мне, горе! — закричал не своим голосом князь и в отчаянии упал в траву ничком.
Антон, видя отчаяние своего господина, перекрестился и вздохнув, сказал:
— Не коснусь волос своих, пока не объявится молодой князюшка!
Этот обет несколько утешил его волнение. Вдруг он увидел мчавшихся к ним трёх всадников.
— Едут, едут! — кричали они, показываясь в облаках пыли.
Антон подошёл к князю и тихо позвал его. Теряев поднял голову, и лицо его выражало полное недоумение, словно он только что проснулся.
— Едут! — сказал Антон господину.
Князь тотчас вскочил на ноги и быстро оправился.
— Коня!
И кони помчались, гремя доспехами, в Москву.
Толпы народа уже запрудили улицы. Князь со своим отрядом домчался до Кремля и сошёл с коня.
На площади, от царского терема, от Красного крыльца Трубецкой двумя шпалерами ставил стрельцов в зелёных кафтанах с алебардами в руках. Увидев князя, он кивнул ему.
— Едут, — ответил Теряев и вошёл в теремные ворота.
Во дворце шла суета. Окольничие, бояре, думные, стольные, кравчие — все, кто знатнее и местом выше, толпились в царских покоях, готовясь к выходу. В длинных парчовых кафтанах с воротами, подпиравшими их стриженные в скобку затылки, с длинными бородами, в высоких шапках, они важно ходили и стояли, не будучи в силах сделать ни одного свободного движения. Увидев князя, они окружили его.
Князь поднял руку и сказал:
— До царя-батюшки. Где царь?
— В молельной! — ответили все хором, а боярин Стрешнев прибавил:
— Сейчас из Вознесенского прибыл, у матушки-царицы — дай ей Бог многая лета здравствовать! — благословение принял.
В это время к Теряеву подошёл окольничий Борис Михайлович Салтыков:
— Государь-батюшка в беспокойстве.
— Иду! — ответил князь.
Царь Михаил Фёдорович, окружённый слугами, перешёл из молельни в свой покой и оканчивал своё одевание. Князь вошёл и опустился на колени.
— Государь, твой батюшка — да продлит Бог его жизнь — на три часа времени пути от Москвы, — сказал он и, ударившись лбом об пол, поднялся на ноги.
Царь милостиво кивнул ему головою.
— Спасибо на доброй вести, князь! Жалуем тебя в свои окольничие!
Салтыковы нервно дёрнулись на своих местах.
Теряев снова стал на колени и стукнулся лбом в землю, сказав при этом:
— Жалуешь не по заслугам убогого раба своего!
— А теперь поди, — милостиво приказал государь, — прикажи звон поднять. Уж и велика радость моя! — прибавил Михаил.
Его молодое, несколько грустное лицо осветилось неподдельною радостью, и на карих глазах блеснули слёзы.