В основе развития послепетровской "евразийской" России лежало глобальное противоречие, которое прошло сквозь всю русскую историю ХУШ-ХХ веков и с балластом которого мы входим и в XXI век. Выдавая нужду за добродетель, это противоречие гордо назвали "особым", "мессианским" путем, в то время как в действительности здесь была (и осталась) то явная, то скрытая борьба между двумя путями при невозможности выбрать один из них.
В трещину этого противоречия свалилась царская, затем коммунистическая империя. Над этой трещиной мы и сегодня строим здание новой России.
Копируя во многих, особенно внешних, культурных формах европейский путь, мы не имели главного – развитого рынка, свободного от государственно-бюрократического диктата, свободных отношений частной собственности. Но и сохранить азиатский способ производства в полном виде не удавалось. Это был какой-то перманентный кризис "западно-восточной структуры" общества.
Проявлялось это во всем. После Петра в России сложилась особая бюрократия. Она соединяла все худшее от бюрократии западной, немецкой, прусской, которую копировала внешне, и от бюрократии восточных деспотий, "азиатской", духом которой была глубоко пропитана.
От прусской бюрократии она взяла формальный, "механический" характер, глубокое отчуждение человека от бюрократических институтов, но без традиционной немецкой точности, педантичности, от традиционной "восточной" бюрократии – самодурский дух, леность, расхлябанность и, конечно, главный вечный бич русской бюрократии – глубочайшую коррупцию.
Патологической была социальная структура русского общества. Ее моделью можно считать Дворцовую площадь в Петербурге – ровное пространство, в середине которого вертикально вверх вздымается колонна. Не было нормальных, придающих обществу стабильность плавных переходов от низших сословий к высшим.
Дворянство и крестьянство жили как бы в двух разных странах, говорили и думали буквально на разных языках (дворяне – на французском). Подобная социальная структура сегодня характерна лишь для некоторых стран "третьего мира". Но и само дворянство не могло считаться независимым от государства классом гражданского общества. В течение ХVIII-ХIХ веков социальная структура очень медленно менялась, с трудом обреталась реальная независимость от бюрократического контроля. Этот процесс так до конца и не закончился к 1917 году, хотя, конечно, прогресс был достигнут громадный. Во второй половине XIX – начале XX века в России уже почти вставало на ноги то, что можно назвать гражданским обществом, – материально и социально автономная от государства, от бюрократии русская интеллигенция, "средний класс", предприниматели, оно объединило в себе лучших представителей дворянства, разночинцев, купечества. К сожалению, эта культурная пленка была слишком тонкой, она покрывала лишь незначительную часть социального ландшафта и легко была сорвана, не выдержав сверхнапряжения социальных конфликтов в начале XX века.
Еще сложнее обстояло дело с собственно имущественными, прежде всего, конечно, земельными отношениями.
В XVII веке характер земельных отношений в России устойчив, хотя и неэффективен. Их основа – поместная система*, закрепощение всего населения государством, всеобщая обязанность службы: для дворян военной и чиновной, для крестьян – податной. Ростки частной собственности слабы и еле различимы, земли одновременно и царские, и дворянские, и крестьянские. Все имеют на них пересекающиеся претензии. Конечно, как и везде, появляются тенденции к приватизации: помещики – условные. собственники, стремятся закрепить землю за собой, сделать наследуемой, расширить свои собственнические права. Но этой тенденции противостоит и противоположная – государственный контроль, перераспределение земель.
* Поместная система – существовавший в России в конце XV – XVIII в. порядок, при котором государство за несение военной и государственной службы предоставляло дворянам условное земельное владение – поместье – без права продажи, обмена и наследования.
В начале XVIII века заимствование европейского опыта, традиций придает дворянской приватизации мощный импульс. Оказывается, частная собственность – священное право. Из сложной структуры пересекающихся прав без исторической эволюции, по решению власти из цепочки собственников вычленяется одно звено – помещик, дворянин. Неожиданно для подавляющей части общества – крестьян – дворянство получает все права собственности.
Происшедшая в исторически сжатые сроки аграрная революция, начатая законом Петра I от 1714 года о единонаследии, приравнявшим поместья к вотчинам*, подтвержденная указами 1731 и 1736 годов Анны Иоанновны, закрепленная манифестом 1762 года Петра III о вольности дворянства и жалованной грамотой Екатерины II в 1785 году, по форме сблизила российские земельные отношения с европейскими. Но на деле эта реформа законсервировала крепостничество, затянув, пожалуй, один из самых тугих узлов противоречий в российской истории.
*Вотчина – древнейший вид феодальной земельной собственности в России, родовое имение, переходившее по наследству.
Не проросшая, как в Европе, через века традиций, а насажденная разом государством взамен традиционной феодальной, смешанной, дворянская частная собственность никогда не имела глубоких корней, исторической легитимизации, гарантий правовой устойчивости. Баланс земельных отношений допетровской Руси был резко нарушен. Дворяне держали землю от государства за службу. Если они теперь не обязаны служить, то и крестьяне свободны от своих государственных обязательств их содержать. В обыденном сознании дворянскому праву на землю противостоит имеющее ничуть не меньше оснований крестьянское право. Эту железную, опирающуюся на традиции логику никакими розгами не выбьешь. Конфликт вокруг дворянских и крестьянских прав на землю является постоянной угрозой стабильности и тормозом экономического развития.
Помещичья (вообще частная) земельная собственность в России никогда не воспринималась как вполне легитимная. Это было свойственно всем классам общества, что блестяще зафиксировано в произведениях Л.Н.Толстого, во всем его "дворянско-крестьянском" мировоззрении. Между тем ясно, что до XX века в России практически можно ставить знак равенства между понятиями "земельная собственность" и просто "собственность". Отсутствие традиции глубокой легитимности собственности – вот что трагически отличало Россию от Европы. Отсутствовал, по сути, главный психологически-культурный стержень, на котором крепилось все здание европейского капитализма. Поэтому, естественно, и учения, уже во всем блеске новейшей "европейской рациональности" отрицавшие легитимность частной собственности, наспех переведенные с немецкого, принимались в России как родные…
Екатерина II, хорошо знавшая и понимавшая Европу, ее дух, немало сделавшая для перенесения на российскую почву рыночных институтов (от ликвидации внутрироссийских пошлин до перехода к новой, более свободной, стимулирующей промышленной политике), разумеется, понимала, какой архаикой, каким историческим тупиком является крепостничество. Чтобы увидеть это, достаточно внимательно перечитать ее знаменитый "Наказ". Но, четко и безоговорочно закрепив за дворянами право частной собственности на землю и крепостных, начав, таким образом, именно с дворян формирование свободного сословия, аналога европейских граждан, она и ее преемники сами оказались в историческом тупике.
Освободить крестьян без земли, которую они считают своей, – значит теперь лишь усилить социальные противоречия, деревенскую нищету, к тому же с трудно прогнозируемыми последствиями для государственных налоговых поступлений. Но освободить крестьян с землей, принудить дворян к ее отчуждению – это нарушение дворянских прав, произвол. Первое право, которое решительно отстаивает новое свободное сословие, – священное право частной собственности на свои земли. Корона боялась дворянского заговора (судьбы Петра III и Павла I хорошо помнили!) никак не меньше крестьянских восстаний.
История проектов аграрной реформы, внутренней полемики, тайных комитетов периода Александра I и Николая I – история попыток найти решение этой трудноразрешимой задачи.