Путь в Раннон был долгим, но Шарон не позволял останавливаться дольше, чем на замену лошадей и туалет.
— Я хочу для тебя безопасность, — сказал он. — Пока Фэна не схватят, и мы не узнаем, кто он, и как связан с Сыновьями Раннона.
Она не могла спорить, она могла лишь сжиматься в углу кареты, делая вид, что спит, все время обдумывая произошедшее. Она все потеряла. Расмуса, Лувиана, шанс на брата. Себя. Они двигались по Северным болотам, а она смотрела на лица, которые они проезжали, и искала себя.
Судя по лицу Шарона, он знал, что она делает, и это его ранило, но Печаль не давала этому остановить ее. Они направились в район Восточных болот у порта, там жил Арон Дэй, сын Шарона и брат Иррис. Они останутся в поместье Дэй до выборов.
Она вспоминала все знаки, что Лувиану нельзя было доверять так сильно, как делала она. Его отчаянное желание работать, просьба о собеседовании. То, как он спокойно относился к взлому, как он воровал информацию и картину. То, что он никогда не говорил о себе, о своей семье и своем прошлом.
И он молчал о своей связи с Сыновьями Раннона. Из-за этого умерла Дейн.
Она снова и снова жалела, что позвала стражей, а не выдавила из него правду. Она знала лишь, что до выборов пять недель, а у нее ничего не осталось.
— Мы здесь, — сказал Шарон, врата поместья Дэев открылись.
Они закрылись за ними, железо громыхнуло, и Печаль сдалась тьме, что грозила поглотить ее.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Война — это путь обмана.
Поэтому, даже если ты способен, показывай противнику свою неспособность.
Когда должен ввести в бой свои силы, притворись бездеятельным; даже если ты близко, показывай, будто ты далеко; когда ты далеко, показывай, будто ты близко.
33
После бури
— Ничего, — сказала Иррис, отложив письма, что прибыли раньше утром. — Он словно появился из ниоткуда три года назад. Как может никто его не знать? Это невозможно.
Иррис восприняла предательство Лувиана лично, решила узнать, кто он на самом деле. Она снова и снова писала его наставникам и одноклассникам, у которых они спрашивали рекомендации, когда принимали его. И все говорили то же, что и раньше, что он был хитер и нагл, и это были хорошие качества для политика, но он был и трудолюбив, доводил дело до конца. Он не был популярным, у него не было друзей в университете. Он оставался в здании на перерывах, не ходил на кружки, держался замкнуто. Работники общежития говорили, что его комнаты всегда были чистыми, он не приходил пьяным, никого не тащил в постель. Он был примерным жильцом и учеником. Слишком хорошим для правды.
Они и не представляли…
— Мы даже не знаем, из какой он части Раннона, — сказала Иррис. — Так мы хоть могли бы там поспрашивать. Может, кто-нибудь ответил бы.
— Если бы это сработало, кто-то уже пришел бы за наградой, — сказала Печаль.
Выпустили указ, что Лувиан подозревается в связи с убийством стража порядка Сыном Раннона. Раннонцы и рилляне назначили большую сумму награды, Мелисия лично извинилась перед Печалью в письме, предложила всю помощь в поисках.
Но Печали было все сложнее и сложнее переживать из-за него. Из-за чего-либо. Пустота поглощала ее после правды Шарона о том, кто она, и она не угасала. Передышка была с Расмусом, но пустота все время была внутри нее тенью.
Чтобы избежать ее, она раньше уходила спать, позже вставала, порой проводя в кровати по шестнадцать часов, пока ее не выгоняла Иррис. Когда она вставала, она лежала на диване и смотрела в потолок, пока Иррис рылась в письмах не менее бодро, чем Лувиан в отчетах о пропавших детях. Печаль думала о них, вспоминала, кто она — кем не была — и тьма в ней становилась глубже.
Иррис уже сдалась и не трогала Печаль, когда та сказала, что приходит в себя после атаки.
Это была очередная ложь. Она была полна лжи.
Ей не хватало Расмуса, его прикосновения, что убрало бы боль, хоть и временно. Она ненавидела себя за это желание, за то, что использовала его и была слабой. Как Харун.
Другой человек, который мог раздражением выгнать ее из черной дыры, где она оказалась, тоже был ложью. И это ранило больше всего. Впервые в жизни она ощутила себя без проклятия своего имени — если яркий и гениальный Лувиан Фэн считал, что она особенная, может, так и было. Его уважение, вера давали ей то, что она никогда не ощущала ни от Расмуса, ни от Шарона, бабушки или даже Иррис. Он не знал всей ее жизни, не любил ее и не был лучшим другом. Он был незнакомцем, и его вера в нее поэтому давала ей поверить в себя.