— Все хорошо? — спросила она у Шарона. — Печаль? — она огляделась. — В чем дело?
— Все хорошо. Мы в порядке, — сказал Шарон. — Иди и готовься к балу.
Иррис посмотрела на Печаль, та из последних сил кивнула, что в порядке.
— Просто недопонимание, — сказала она с дрожью. — Я потом расскажу.
Иррис смотрела на них, не скрывая недоверия, хмурясь и сжимая губы. Она пожала плечами, развернулась и ушла без слов. Шарон закрыл дверь, подъехал к окну и закрыл его.
— Печаль… — сказал он, подъехав к ней.
— Это не мое имя. Так звали умершую. Я не знаю свое имя.
— Тебя зовут Печаль, — сказал Шарон.
— Ведь это все, что я приношу, — она повернулась к нему. — Так сказала Серена, да? Я приношу печаль. А если она знала? А если в конце она знала, что в ее руках не ее дочь? Мое имя — почти пророчество.
— Прошу, успокойся…
— Будете так говорить, я закричу.
Он вскинул руки.
— Печаль, поверь, если бы я знал тогда, что сделала твоя бабушка, что я что-то сделал бы. Вернул бы тебя в больницу к твоим… к тем людям. Но тебе было пять, когда она рассказала мне. Поздно было исправлять, это разбило бы Раннон. Народ знал тебя как Печаль Вентаксис, последнюю в семье Вентаксис. Было слишком поздно что-то делать.
— И мои родители. Думаете, им было хорошо?
Шарон покачал головой.
Печаль прошла к стулу.
— Кто еще знает?
— Никто. Твоя бабушка сказала только мне. Ты не хочешь сейчас это слышать, но она любила тебя. Она считала тебя своей внучкой. Она знала, что поступила неправильно, но не сожалела. И… — он замолчал. — Ты истинная наследница Вентаксис. Не рожденная, но тебя растили как Вентаксис.
— Как вы это допустили? — выдохнула Печаль. — Ваша работа — хранить законы Раннона. Я не Вентаксис. Я не могу участвовать в выборах.
— Моя работа — убедиться, что нужды Раннона превыше всего и всех. Нет личного выше Раннона, только Раннон важен. Я тысячу раз тебе это говорил, — сказал Шарон. — Ты должна участвовать. Должна победить. Или Раннон падет от руки Веспуса.
— Чем это отличается от дел Веспуса? Я как Мэл. Меня растили быть той, кем я не являюсь.
— Это не одно и то же. Ты всю жизнь жила в Ранноне как Печаль Вентаксис.
— Но это не моя жизнь! — сказала Печаль.
— Поздно так думать, Печаль. Это не выйдет, — глаза Шарона были большими. — Это нельзя раскрывать. Ни сейчас. Ни когда-либо.
Она знала это. Особенно теперь, когда Сыновья Раннона выплескивают ненависть на Вентаксисов. Хватит малого, чтобы разжечь огонь, что они заготовили под народом Раннона, она это видела на презентации. Ненависть кипела в сердце Раннона. Люди уже были на грани. Малейшая искра устроит взрыв, что погубит землю. После стольких лет страданий и лишений они смотрели теперь на бой за канцлерство. Два Вентаксиса сражались за это место.
Нет. Не двое.
Она не была Вентаксис.
И она не знала, был ли он Вентаксисом.
Но она знала, что сама точно не была.
Это осознание впитывалось в нее, она согнулась, задыхаясь.
Шарон приблизился, она ощутила его ладонь на плече, хотела стряхнуть ее. Он врал ей почти всю ее жизнь. Но у нее был только он, она не могла оттолкнуть его. Не теперь.
Всхлипы вылетали из глубин, о которых она и не подозревала. Она редко плакала. Ребенком она бушевала и кричала, когда что-то не получалось, но не плакала. Когда она падала или ранилась, она замирала и молчала, прикусывала язык, чтобы не плакать. Даже когда ее бабушка умерла — не ее бабушка — она ощущала себя сломленной и пустой, но не плакала. В стране, когда-то скованной горем, не плакать было бунтом. Но теперь она могла лишь плакать, содрогаясь и всхлипывая, раскрывая рот в беззвучном стоне, пока лились слезы. Ее ладони были кулаками, били по ее коленям, она выплакивала слезы за всю жизнь, пока не ощутила себя высохшей и пустой, лишенной всего.
Шарон все время прижимал ладонь к ее плечу. Он не потирал его, молчал. Он был Шароном, почти отцом для нее, крепким и стойким, как и всегда. Всегда рядом.
Она так хотела злиться на него. Но и гнев вытек, его унесли слезы.
Она подняла голову, горло болело от слез, лицо опухло и было раздраженным от соленой воды, что высыхала на нем.
— Моя девочка, — сказал Шарон.
И она придвинулась в его объятия. Она нуждалась в этом.
Когда она отодвинулась в смущении, она яростно потерла глаза.
Ее голос, когда она заговорила, был хриплым карканьем.
— Что мне делать?
— Что делала.
— А если я выиграю?