Повисла тишина. Никто не смел открыть рта, хоть и каждому пьяному юноше было, что сказать. Каждое его слово, всё это они уже давно слышали и успели перетереть сотни раз на собрании своего кружка. Но было что-то в тех словах манящее, производящее на них каждый раз сильнейшее впечатление. И в то же время каждому хотелось что-то спросить, задать вопрос, который давно мучает весь кружок, но боится быть озвученным. Внезапно заветные безумные слова слетели с губ Илана:
- И как же нам следует поступить? Каковы наши действия? – Илан не хотел этого спрашивать, но уточнить, казалось, было необходимо. И пока другие боялись всего лишь спросить, даже не перечить, Илан, которому более всех стоило помалкивать, не испугался собственной смелости. Он неосторожно употребил «нам» и «наши» и вообще произнёс это таким тоном, будто он позорно младше своих лет, но всё это было прощено опять-таки его смелости.
Темноволосый юноша медленно приподнялся и, одновременно удивлённо и испытывающе, посмотрел на Илана. Затем устало сожмурился и потёр переносицу:
- Никак. Мы не можем.
- Но почему, Савел? – Спросил один из молодых людей – Ты ведь только что сам говорил, что именно наш кружок, что мы должны начать реформы, усадить на трон верного монарха.
- Да, но пока мы не можем.
Молодые люди вдруг начали беситься. Наконец они подступились к загадке, а ответ всё больше ускользал от них. Что за упрямство?
- Но что мешает? Вы ведь готовы, Вы ведь во всём правы! – Илан снова пытался вразумить своего нового кумира. Он говорил это так искренне и зная суть дела, что Савел не мог пренебречь его вниманием. На секунду между ними промелькнула искра родственных душ и равенства, кое, не тот, не другой, прежде друг в друге не признал бы. Объяснение Савела, последовавшее далее было и знаком этого равенства, и составленной Илану честью:
- Необходим предводитель. У любого восстания или мятежа должен быть предводитель, при чём авторитетный, уже обладающий законной властью и сильным духом. Мы можем устраивать погромы, стачки, но пока мы не едины, пока за нами не истинная правда и сила – мы ничего не добьёмся. Именно поэтому нам нужен один из наследников, именно поэтому мы пока ни на что не годны, именно поэтому…
- Но, а как же Вы? – Не выдержал Илан – Вы ведь сильная личность, Вы ведь предводитель, ибо Вас слушают, Вы ведь это всё создали, и Вы ведь об этом уже наверняка думали!
Савел заколебался, но, выдохнув, словно смирился или понял, что победа в споре всё равно на его стороне, сказал:
- Я не предводитель и вести кого-либо права не имею.
Илан закусил губу. Казалось, слёзы подступали к его горлу. Эмоциональность и истеричность пеленой гнева заслонили его глаза, встали комом в горле и жалостью отразились краской на щеках.
- Но неужели вы хотите сказать, что никто, кроме истинного монарха, ни до, ни после ваших переворотов не способен будет занять трон?! Какой тогда в этом смысл, если для получения свободы, вам всё равно нужно одобрение одного из авторитетов?
Савел, словно под влиянием Илана, тоже разгорячился:
-У нас нет права на ошибку, ибо ты рискуешь сотнями жизней, в случае проигрыша. Монархи – ни старые, ни новые – не захотят терять власти или авторитета и казнят любого и каждого, кто встанет у них на пути. Предводителем должен быть Бес с кипящей кровью, сверкающими глазами и без сомнения верующий в нашу идею. Ни капли страха не должно быть ему известно, и жизнь он должен любить настолько, той светлой, всеобщей, несобственнической любовью, что пред лицом смерти не боялся бы её потерять. Монарх годиться на роль вожака, потому что он знает, что обладает истинной властью и может теперь её преумножить. Простой обыватель-предводитель должен быть героем, не менее.
Больше они не заговаривали тем вечером.
Так, Илан впервые встретил революционеров. Он понял, что не один такой и, оказывается, не только в его голове рождаются радикальные планы, но и в головах сотен таких же молодых людей, как и он. Теперь он знал, что реформа реально возможна, и, что Государство давно сидит на пороховой бочке. Нужна лишь искра, совсем малюсенькая, и то, что, по его мнению, «справедливо», воплотиться в жизнь. Но сами революционеры, по итогу, в нём восторга не вызвали. В тот вечер он вернулся с горечью и сладостью на лице. Сладостью стали восторг и надежда, горечью – разочарование. Илан не поверил в «Теорию о сильной личности» и, будучи уже тёртым калачом, воспринял эти мысли лишь как страх. «Не хочешь сам и ждёшь другого. А если бесконечно только ждать и планировать, в конечном итоге всё останется как прежде. Ведь действовать надо непременно тогда, когда страшнее всего.»