Однако подобное отношение ослабило бдительность и, хоть восстания крестьян и рабочих успешно подавляли, за самим театром никто не следил, забыв о том, что там на сцене играют такие же рабочие и крестьяне, просто с детства переодетые в пачки да перья. И случилось происшествие, ростки которого раньше, уничтожили бы в ту же минуту, как они показали свои зелёные головки свету, но теперь, они разрослись, окрепли и стали сильным деревцем, выкопать которое с корнем, сейчас вызывало большие затруднения. Именно об этой истории я и собираюсь вам поведать.
* * *
Илан и Илен Шермуд были очень красивыми детьми. Поэтому, как только их увидел исполнительный отряд, забравший их из дома, ни у кого не возникло сомнений, что их повезут в театр. Так оно и случилось.
Особенно красив был Илан. Это был стройный среднего роста мальчик с мягкими тёмно-синими волосами, аккуратно обрамлявшими его круглое лицо. Кожа была белая, почти фарфоровая и будто совсем не знавшая лучей солнца. Раньше он часто помогал работать в полях и был смуглый, но спустя пару лет, проведённых в театре, загар слез и личико снова стало белым как снег.
Илан был очень умным ребёнком. В отличие от своих сверстников, в свои 6 он уже умел читать и даже немного писать. Об интеллектуальных способностях мальчика, или хотя бы большом желании исследовать всё, что попадалось под руку, говорили и его глаза - два изумруда, смотревших из-под слегка вздёрнутых синих бровей. Его взгляд всегда был пытлив и внимателен, что не всегда нравилось его матери, потому что такой «живой интерес» нередко отвлекал её во время работы. Мальчик интересовался всем, начиная от обработки зерна, заканчивая теми немногими книгами, которые стояли у них дома на полках. Это был поистине удивительный ребёнок для тех мест, в которых он родился.
Но, пожалуй, самой красивой чертой во внешности Илана были его родимые пятна. Это была россыпь цветных переливающихся на солнце пятнышек, которые, как капли краски, разлились на его лице. На кончике носа блестело жёлтое, вдоль переносицы ко лбу поднималось оранжевое, в уголках глаз точечно сияли фиолетовые, на скулах - будто кто-то намазал зелёнкой - два больших зелёных, а голубые, как слёзы, стекали по щекам. Илан был очень красив, и в театре это знали все.
Когда детей только доставили в театр, они несколько дней не подпускали никого к себе. Принуждать их к чему-то другие работники боялись, ибо они были слишком важны для театральной деятельности и каждый тревожился, что по неосторожности погубит начинающие таланты. Более того, их уже вписали в будущие спектакли, хотя и создавалось впечатление, что они ни на что не годны. Слишком уж долго не прекращались их истерики.
Особенно сильно истерил Илан. Илен взяла на себя роль «старшей» и всячески старалась защитить и успокоить брата. Хотя, будем честны, как это вообще возможно, когда дети потеряли мать? Единственного и самого близкого им человека. Отца они почти не знали, он всегда был то на пашне, то в разъезде, а мама учила их всему, заботилась, любила и оберегала. Илен пришла в себя немного раньше и стала пытаться хотя бы понять, где они и что с ними приключилось. Но Илан всё никак не унимался. Он бесконечно плакал и никак не мог забыть то, что случилось с мамой. Тут уже сдержаться никто не мог. Старшие работники театра стали на него давить. Эти люди когда-то были на его месте и вот теперь, спустя столько лет, они хоть и всё ещё работали здесь, но уже полностью отказались от мысли о «другой жизни». О малейшей жалости не могло идти и речи. Она просто была не возможно в подобных условиях, невозможна и бессмысленна. Все понимали, что двойняшкам придётся прожить здесь всю свою жизнь, и, чем раньше они начнут, тем будет лучше. Будучи уже не актёрами, а управляющими или смотрителями, они понимали, что больше тратить времени нельзя. Невозможно вечно утешать какого-то сопляка, иначе в итоге достанется всем, когда явится проверка. Не буду говорить как, но Илана в итоге заставили выйти на сцену.
Это были ужасные 4 года. За всё это время Илан так и не смирился с долей, доставшейся ему. Он жил ничуть не лучше в деревне, но там была мама и любимая сестра. Театр же открыл его детскому сознанию всю правду жизни, показал всю её подноготную, заставил Илана узнать о его месте и никчёмности перед системой. Так одиноко он не чувствовал себя никогда. Илан был буквально брошен, унижен, никому не нужен и оставлен. Он понял всю несправедливость своего существования, узнал всё то, от чего его так оберегала мать. Он возненавидел это неравенство, этих буржуев, что смотрели на него из зрительного зала, пока тот, в ситцевых костюмах из нежных цветов, должен был прыгать на сцене и улыбаться. В первые дни мальчику всё время хотелось плакать, он не хотел «так» существовать, хотел жить, ощущать жизнь каждой клеточкой, дышать полной грудью, а не сидеть в крохотной комнате и бесконечно терпеть побои за любой свой порыв, за последние попытки зацепиться хоть за что-то человечное. Он всегда держал в своей голове слова матери, которая однажды в перерыв своей работы рассказала ему и сестре об экзотическом фрукте - апельсине, что растёт в жарких странах. Слушая её рассказ, Илан представлял его оранжевую кожуру, его сладкий запах и те брызги, которые разлетаются во все стороны, стоит его очистить. Но больше всего его интересовал даже не его вкус, а ровное количество долек, которые легко отделялись друг от друга. Любой желающий мог бы взять себе одну и никого бы этим не обделил. Это был замечательный фрукт! Признак равенства прямиком из природы! Илан не знал, откуда мама ведала о таких диковинках, но всегда искренне восхищался и лелеял мысль об этом апельсине.