Триггером к подобной одержимости свободой разумеется послужила смерть матери, не дававшая покоя до сих пор. И тут важно сказать, что изначально Илан и не думал о грандиозном исправлении общества. Он даже представить себе такого не мог. Всё, чего он хотел – свободы и личного счастья, местами доходившего до эгоизма и нарциссизма, собственно, что было в его натуре. Но тем не менее, душа стремилась быть шире, и пусть причиной тому и был эгоизм, он внезапно начал думать о всеобщем благе. Ведь мама погибла за него, за них с сестрой, а значит делать что-то на благо имеет смысл только в масштабе и это может стать его призванием, именно ради этого он остался жив и преследуем подобными идеями. И пусть ещё с запутанным пониманием, мальчик счёл это знаком.
Неосознанно, но Илан вдруг решил начать с изменений внутри себя самого, дабы привести сознание в порядок. На тот момент он ещё не понимал, зачем делает всё это, но на подобные решения его толкала какая-то незримая сила и непоколебимый авторитет слов старика. С того момента он перестал бесконечно истерить и сопротивляться обстоятельствам, ибо на горизонте замаячил призрак желанной цели. Ему это давалось с огромнейшим трудом, потому что личностью он был очень эмоциональной, а его эмоции почти всегда брали верх над его волей. В детстве он мог расстроиться из-за пустяка или обрадоваться мелочи - удивительно, что он не стал ужасно ведомым -, но, перенеся потерю близкого человека и попав в театр, слёзы сменились постоянными истериками. Призраки прошлого не покидали его, да и он сам не хотел их отпускать, крепко вцепившись в ненависть, которую стал вымещать в агрессии к ближним. Он жил в этом полуобморочном состоянии душевной боли 4 года, пока, вдруг, не осудил сам себя за это. Ничьим чужим советам и негативным доводам, он никогда не верил и томил обиду на каждого, кто сказал ему хоть одно замечание на этот счёт. Он знал, что здесь за него держатся из-за его миловидной внешности и, захоти он, притворись он преданным щенком, как власть над этим местом перепадёт в его руки. Эту же мысль ему внушал старик. Стоит ему почувствовать хоть долю своего влияния, как оно непременно попадёт к нему в руки. На сцене играл он скверно, но любой, кто смотрел в его заплаканные изумруды, будь то публика или другие жители театра, прощал ему всё. При том, остальные актёры его ненавидели, смеясь и осуждая за истеричность, заносчивость и глупые мысли. Кто-то даже толковал, что, такой как он, до 18 здесь не проживёт: умрёт от душевного расстройства и осознания своей никчёмности.
Всё это больно задевало Илана, но он, пока не повстречал старика, ничего не пытался предпринять, живя подобно лентяю, который знает, что может остаться без крыши над головой или куска хлеба, но всё равно лежит на диване. Так и наш герой, зная, что обречён на жалкое существование, не дающее ему покоя, не был готов взять себя в руки и совсем не думал об изменениях. Пока наконец не случилась судьбоносная встреча, поводом к которой стал подпитанный истерикой побег.
Всё это кажется странным феноменом. Как в лице одного человека может сочетаться неистовая воля, смелость мысли и бесконечная истерия с нежеланием предпринимать хоть что-то? Как так получается, что человек, которые ненавидит чуть ли не всех вокруг: от высшего класса до товарищей по несчастью, считая и тех и других никчёмными – вдруг решает стать спасителем рода человеческого? Дорогой читатель, ответа этому нет, ведь каждый найдёт его в том, каким больше ему покажется Илан: агрессивным истериком или первым, кто хотя бы попытается исправить мир, который в разы ужаснее его собственной натуры. Ищите ответ в травмированном детстве, в его предрасположенности к эмоциям, в его сжирающей изнутри гордыне и в его чистом сердце, которое просто хотело быть счастливым и сделать счастливым ещё хоть кого-то. А я продолжу свой рассказ.
Как уже было сказано мною ранее, Илан наконец взялся серьёзнее за свои мысли, поняв, что найти в них потенциал способен только он сам. И ему это понравилось. В тот же вечер, как его вернули из лазарета, он заперся у себя в комнате и до самой поздней ночи перебирал все свои вещи. Он разделил их на «полезные» и «бесполезные». В «полезные» он поместил то, что могло бы помочь ему обрести крепкую веру в свой побег, большую значимость в глазах других и беспрекословное влияние в этом месте - то, что по совету старика было ему необходимо. Здесь были его театральные атрибуты: некоторые костюмы, что хранились у него для репетиций, украшения, белая пудра, перчатки и лакированные туфли на каблучке – предметы туалета, несколько книг и письменные принадлежности. Всё, что показалось ему лишним хламом, тут же было выброшено. Полно́чи он кривлялся перед зеркалом, пытаясь научиться «притворяться». Он натягивал на себя маски героев, которых был вынужден играть: то ронял слезу, то безудержно смеялся, то изображал скуку или испуг. Но главной своей маской он счёл научиться изображать уважение или радость от встречи с аристократами. Улыбаясь в зеркало, произнося «добрый вечер» и подавая руку воображаемой даме, он то и дело не выдерживал и бросался на кровать, безудержно плача или корчась от боли. Тем не менее, с каждым таким разом, он всё быстрее приходил в себя и, вскакивая, возвращался в позицию перед зеркалом. Это упражнение плотно закрепилось в его быту. Он выполнял его каждый вечер, уча себя испытывать те эмоции, которые были противны ему при данном положении дел.