Изабель не ответила.
— Ты не получала писем?
— От доброжелателей или..?
— Чёрный конверт. Красная печать. Чёрные розы.
Губы Изабель изогнулись в презрительной улыбке, она горделиво вскинула голову.
— Кто подбросил его? Озабоченный подросток или престарелый импотент? Мне угрожали сжечь дом, содрать кожу с лица, облить кислотой, желали скорой старости и смертельной болезни. Я получала достаточно писем, написанных ядом вместо чернил. И это — не впечатляет.
Мадлен смотрела на неё спокойно, но взгляд становился мрачнее с каждой секундой. Потом она огляделась и жестом велела Изабель следовать за ней. Ничего хорошего это не сулило, но, поддавшись любопытству, Изабель всё же вышла в коридор.
— У нас в театре два руководителя. Первый — Гаскон.
Она подошла ближе и заговорила шёпотом:
— А второй появляется, когда хочет, и делает, что хочет. Иногда он показывается людям, и если это происходит, значит кто-то покалечится, опозорится, будет унижен. Либо в театре скоро найдут труп.
Изабель не изменилась в лице. Рассказ Мадлен был больше похож на городскую легенду или на деревенскую сплетню.
— Просто хочу предупредить. Ты ни с кем не общаешься, но постарайся не оставаться одна. Мы поможем тебе.
Изабель вскинула брови, не зная, как на это реагировать. Она ожидала, что Мадлен заставит её делать что-то нелепое или ходить, оглядываясь, но её просьба прозвучала неожиданно... добросердечно.
Чего она добивалась? Какая ей с этого выгода? Хочет сделать Изабель жертвой очередного скандала?
— Мы все здесь в опасности, — продолжила Мадлен ещё тише. — Но пока мы не нарушаем правила приличия и выворачиваемся наизнанку на сцене, нас не трогают.
Изабель не изменилась в лице. Всё, что говорила Мадлен, больше напоминало нелепую шутку.
— Раз вы в опасности, — так же тихо произнесла она, — почему бы не уволиться?
— А куда мы уйдём? Мы все здесь от отчаяния, все были когда-то отвержены. Уж ты-то должна лучше других понимать, что значит быть изгоем.
У Изабель округлились глаза. Отвержены? Отчаяние? Не таким она запомнила этот театр, когда оставляла его тысячу лет назад.
Что произошло с прежним персоналом?
И откуда пришли все эти новые люди?
Руки Изабель опустились от осознания своего бессилия. Куда её занесло? Во что превратился театр её отца?
— Вот как? — усмешка Изабель была холоднее льда. — И что же совершила ты? За что тебя ненавидит общество?
Мадлен в ответ пожала плечами и махнула Изабель рукой, веля следовать за собой. Как и прежде, девушка сверлила взглядом пол, боясь поднять взгляд на возвышавшиеся над ней статуи и увидеть презрение на лицах мраморных атлантов.
Но не только вина тяготила Изабель. Ей казалось, что за ней следили. Следили с умыслом, выжидали нападения. Девушка физически ощущала на себе пристальный взгляд, из-за которого чувствовала себя совершенно голой.
Мужчины и прежде смотрели на неё со сцены, донимали непристойными предложениями и пытались затащить в постель. Но сейчас простое наблюдение казалось уже не домогательством, а изнасилованием.
А может, у неё просто разыгралось воображение? Неудивительно для зазвездившейся певицы, которую сейчас не позовут даже на детский утренник.
Мадлен привела Изабель в служебное помещение, больше похожее на музей. На манекенах были рваные, изношенные и испачканные костюмы; на витринах под стеклом лежали очень странные экспонаты: нож, пистолет, удавка...
Изабель вздрогнула, вернувшись в реальность.
— Это..?
— Не реквизит, — ответила Мадлен. — Всё здесь именно то, чем кажется.
Изабель подошла к манекену, оттянула ткань и судорожно вздохнула. Пятна, которыми была покрыта одежда, спутать с чем-либо ещё было сложно.
Вещь заляпана кровью. Её было столько, что сомнений не оставалось: чья бы ни была эта кровь, её владелец мёртв.
Здесь были улики. Свидетельства убийства. Каждый экспонат тонко намекал на совершённое преступление.
— А это наша стена почёта, — Мадлен кивком указала на стену. То, что Изабель приняла за обои, оказалось многочисленными вырезками из газет. — Можешь поискать статьи обо мне. Узнаешь, кем был мой муж, насколько безгрешным человеком был.
Улыбка Мадлен стала натянутой, полной презрения. На скорбящую вдову она явно не была похожа.
— Не был, не так ли?