- Женька, прыгай!
Впрочем, все равно бесполезно: высота мала... Впереди Донец, а за ним лес - наша территория. Евгений Мыльников не успел дотянуть...
Мы уже над лесом. "Худые" ушли. Гляжу на манометр, показывающий давление масла. Стрелка на нуле. Очевидно пробита маслосистема. Надо немедленно садиться, пока не заклинило мотор.
"От немцев ушел, думаю, а тут из-за такого пустяка гробанешься"...
Впереди справа, рядом с пашней зеленеет луг. "Доворот. Шасси! Убрать газ! Так. Спокойно. Вот и земля".
Самолет остановился. Мотор выключен. Нехотя закончив последний оборот, замер винт. Тишина... Звон в ушах. Открыл фонарь кабины. Снял шлемофон. Приятно пахнуло легким ветерком. Жаворонок звонко заливается над самой головой, будто и нет войны...
Вылез из кабины, осмотрел самолет. Маслопровод пробит. Видимо вспешке я забыл закрыть бронезаслонку радиатора, когда пролетал над вражеской территорией, и в него попала пуля.
Замотал изоляцией маслопровод. Провозился, правда долго. Можно бы и лететь. Бензин еще остался, а вот масло все вытекло.
Стою, соображаю, как быть. Откуда-то появляются двое парней.
- Где тут поблизости наши есть?
- А вон там, - указывают они на выглядывающую из-за леска деревню.
Оставляю их сторожить самолет. Иду в деревню. Там, оказывается, батальон аэродромного обслуживания.
- Сала нема, масла сливочного нема, а смазочное получайте!.. - сказал инженер-капитан, белый как лунь, пожилой человек. - Целую канистру.
- Куда мне столько?
- Берите, берите. Запас карман не тянет...
Взял я канистру и направился к самолету.
- Погоди, провожу.
Пошел за мной инженер-капитан. Залили масло в бачок. Можно взлетать. Но уже опустились сумерки. Пришлось переночевать в "хозяйстве" седого капитана. А утром чуть свет - к самолету. Наши истребители почти над нами ведут с "мессерами" бой.
Стоим с инженер-капитаном, наблюдаем. Наш "ишачок" загорелся. Из него выпрыгнул летчик. Немцы его не заметили. Продолжался бой. Раздавались очереди самолетных пушек.
Купол самолета снесло в нашу сторону ветром. Летчик приземлился, быстро собрал парашют и к нам подбежал. Парень лет девятнадцати, во всем новом обмундировании, видно, только из летной школы.
- Старший сержант! - представился он и назвал свою фамилию, я точно не разобрался какую.
Инженер-капитан пригласил его к себе в часть. На что парень сказал:
- Мне бы скорей в полк.
- Как вам угодно. Автомашина будет только к вечеру.
Летчик умоляюще глядел на меня.
- Полезай в фюзеляж! До своего аэродрома подвезу. А там сам доберешься.
Он скрылся в люке. А я, попрощавшись с гостеприимным инженер-капитаном сел в кабину.
Запуск. Взлет. Летим домой. Прошли половину пути. Вдруг мотор стал давать перебои. Впереди по курсу вижу площадку посреди поля. Повезло! Убираю газ и сажусь прямо перед собой, без доворотов.
Вылез из кабины, помог выбраться своему "пассажиру". Тот с нескрываемым волнением спрашивает:
- Нас подбили?
- Нет, мотор что-то забарахлил.
Пока мы со старшим сержантом соображаем, что делать, самолет обступили подбежавшие колхозники.
- Что случилось? - спрашивает заросший щетиной мужик в пиджаке, левый рукав которого заткнут плотно в карман, и, не дослушав ответа, машет единственной рукой девчонке: - Гапка, живо за харчем!
Девочка вскоре возвращается с бидоном и караваем хлеба. Мы со старшим сержантом сидим в кругу деревенских жителей, пьем молоко и рассказываем, что с нами случилось.
По дороге пылит грузовик, сворачивает на поле и подъезжает к нам. В кузове автоматчики. Из кабины выпрыгивает кто-то вроде знакомый.
- Иде ж фрицы? Вже ж пиймалы?
Узнаю своего бывшего командира эскадрильи Ищенко.
Он уже майор. Поднимаюсь, докладываю, как положено. Он тоже меня узнает, хватает в охапку.
- Такой крепкий, чертяка, став, - улыбается он. - Поихали до мене в полк. Подкрепимся трохи. Мы тут рядом, на ПО-2.
- Спасибо, товарищ майор! Не могу: почти двое суток отсутствую. В полку наверное волнуются.
Майор Ищенко соглашается со мной:
- Дело прежде всего.
- Да вот мотор завести нечем. Сжатого воздуха в баллоне нет..
- Стартер пришлю! Бувай здоров! Мабуть, ишо повидаемось...
Мы продолжаем в кругу колхозников допивать из бидона молоко, как вдруг слышится дробный перестук копыт. Подъехали верхом на лошадях две женщины. Одна из них начальственным тоном спрашивает:
- Немцев поймали?!
- Поймали, поймали, отвечаем мы с юным летчиком под дружный хохот колхозников.
Женщина смутилась, старается удержать непослушную лошадь, потом тоже задорно смеется и, спохватившись разом, строго кричит:
- Работать пора!
Она круто поворачивает лошадь и мелкой трусцой удаляется к деревне.
- Председательша наша, - поясняет мужик а пиджаке с пустым рукавом. - Не баба, а конь...
Не спеша расходятся колхозники. Мы остаемся наедине с деревенскими мальчишками. Утоляю ребячье любопытство рассказами о войне.
Подъехал обещанный майором стартер. Присоединяем хобот стартера к храповику винта. Пытаемся завести мотор. Не получается. Соображаем, в чем причина. Словно из-под земли появляется дед лет семидесяти, с окладистой бородой и совершенно лысой головой.
- Поймали немцев? - деловито спрашивает он.
- Не немцы это, а свои! - хором отвечают ему ребятишки.
- Иван! - кричит дед. - Выходи, это свои!
Из кустарника появляется парнишка лет тринадцати-четырнадцати с вилами в руках.
- Зазря тревогу подняли, говорит водитель автостартера. - Свой самолет за вражеский приняли.
Догадываюсь, что произошло. Летели мы на рассвете, мотор работал с перебоями. Звук его был похож на звук немецкого самолета. Вот нас и приняли за немцев. Все село всполошилось. На ноги подняли даже квартировавших в селе летчиков.
Случай этот с поимкой "немцев" был смешной, а в ту пору сплошь и рядом бывало, что жители деревень ловили и настоящих немецких летчиков и диверсантов.
Призыв "Смерть немецким оккупантам!" стал руководством к действию для многих миллионов советских людей, бдительность которых была чрезвычайно высокой.
В этом первом боевом вылете 26 мая 1941 года на Ил-2 меня впервые подбили, приняли даже за немца и заживо в полку похоронили. Когда прилетел на свой аэродром, доложил командиру, что и как со мной случилось. Выходу из землянки, а Зина Новоселова с удивлением смотрит на меня.
- Гриша, живой, невредимый?!
И вдруг в слезы.
- А Жени нет... майор вчера сказал, что и ты погиб...
- Да вот жив пока...
Рассказал ребятам как погиб Женя Мыльников. От низ узнал, что в тот же день не вернулся с боевого задания и Сергей Корниенко. Его самолет был сбит вражескими "эрликонами". Погиб Сергей в этот день, словно оправдывая предчувствие своего сердца-вещуна. Как память, у меня и по сей день хранится его планшет, с которым прошел я дороги войны.
Все однополчане трудно переживали гибель товарищей, с которыми бок о бок штурмовали и бомбили ненавистного врага. Ребята становились сумрачными, немногословными, рвались в бой, чтобы отомстить за смерть своих боевых соратников. Вместе с другими я тоже тяжело переносил преждевременную смерть своих друзей. Мне как-то не верилось, что не стало рядом веселого и остроумного Сережи Корниенко, что никогда уже больше не услышу озорного смеха и метких острых слов моего старого друга по Пермской авиашколе Жени Мыльникова.
Гнетущее горе отодвигалось лишь во время боевых вылетов и с новой силой, точно волна, наплывало после возвращения с задания.
Немецко-фашистские войска уже без всякой маскировки как саранча, накапливались вблизи линии фронта. Их прикрывали многочисленные зенитные батареи на земле, а в воздухе охраняли "мессершмиты", атаковавшие нас в каждом боевом вылете. Летать было опасно, но необходимо. И каждый день кто-нибудь из товарищей по полку не возвращался с боевого задания.
Вот короткая хроника потерь в те дни.