— Скажи, Стилистика, — спросил, размахивая тростью, Евгений Онегин, — почему эти недоросли — тут он указал на нас, — когда им приходится говорить или писать обо мне, часто делают ошибки, в которых трудно разобраться даже образованному человеку.
— Например?
— Например, один великовозрастный юнец, выступая недавно на литературном вечере, сказал: «Пообедав и приняв туалет, Онегин помчался на бал». Что значит «приняв туалет», почему туалет? Принять можно ванну, душ, капли датского короля, в конце концов, но не туалет.
— Веретенников,— неожиданно обратился Иван Яковлевич к Леше, — вы сделали эту ошибку?
— Что вы, Иван Яковлевич? Да разве я?..
— Да, да, вы, не возражайте, — тут он хитро подмигнул Леше.
— Извольте объяснить Евгению Онегину, в чем состоит ваша ошибка.
— Моя ошибка состоит в том, — покорно сказал Леша, — что я заменил одно слово в известном фразеологическом обороте совершить туалет и таким образом сказал чушь.
— Действительно, чушь! — воскликнул Евгений Онегин.
— То же самое вы сделали, — сказала Татьяна Ларина, — когда заявили, что «Пушкин в своем романе уделяет большое значение Татьяне». Как вам не стыдно, молодой человек, неужели вы не знаете, что уделять можно только внимание, а не значение?
— Знаю, но тем не менее...
— Тем не менее, тем не менее, — перебил его Евгений Онегин, — а что вы сказали о моих родителях?
— О ваших родителях я, простите, ничего не говорил.
— Не говорили? Да как вы смеете отрицать, когда я собственными ушами слышал.
— Что же я сказал о ваших родителях? — сдался Алексей.
— Вы сказали: «Родители Онегина провели всю жизнь в праздности и в светских развлечениях, наделавших много долгов». По-вашему, выходит, что долги делал не мой отец, а развлечения, которыми он увлекался. Если бы это было так, то Пушкин никогда не написал бы
— Простите, — сказал Леша, — я, действительно, сделал грубую смысловую ошибку. Но позвольте вас спросить,
неужели вам нравится, что ваш родной отец жил долгами и в конце концов промотался?
— Нет, это мне не нравится, молодой человек, нравится мне другое, то, что, сделав ошибку, вы не только признаете ее, но и умеете исправлять.
— Служу Стилистике, — отчеканил Леша Веретенников, задирая нос выше головы.
продекламировал вдруг Чацкий, выступая вперед.
— Вы хотите задать вопрос?— спросил его Иван Яковлевич.
— Да, хочу.
— Чудесно. А чем объяснить ваше неожиданное стихотворное вступление?
— Тем, что в наше время умели выражать свои мысли более правильно, чем теперь. Софья Павловна может это подтвердить.
— Подтверждаю, — сказала Софья, становясь рядом с Чацким.
— Какой же вопрос вы хотели задать, Александр Андреевич?
— Я хочу спросить, можно ли сказать, как это сделал один молодой человек, окончивший школу с золотой медалью: «Прямо с вокзала Чацкий поехал в дом Фамусовых».
— Нет, так сказать нельзя.
— В чем же ошибка?
— В смешении стилей. Во времена Фамусовых не было железных дорог, а следовательно, и вокзалов. Вы могли приехать с пристани, со станции, из дома — откуда угодно, только не с вокзала.
— Значит, и про меня тоже нельзя сказать, — заметила Софья, — как это было сказано вчера на вечере молодых текстильщиц?
— Интересно, — громыхнул Скалозуб, — что думают о вас эти самые текстильницы?
— Во-первых, не текстильницы, а текстильщицы, а во-вторых, не вашего это ума дело!.. Так вот одна весьма милая текстильщица сказала: «Из-за того, что Софья нарочно выдумала сплетню, Чацкий расстался с нею». Правильно ли это?
— Неправильно. В языке не принято выражение «выдумала сплетню», говорят пустила, распространила сплетню.
— Я никогда никакими сплетнями не занималась, — вспыхнула Софья. — Между мной и теми, кто это делает...
— Дистанция огромного размера! — выпалил Скалозуб и, подхватив графиню Хрюмину, хотел было пуститься с нею в пляс, но тут раздался жалобный стон. Все оглянулись и увидели Обломова, который лежал в кресле, обмахиваясь веером, похожим на опахало.
— Как спали, Илья Ильич? — спросил у него Фамусов.