До чего же бесполезная вещь такая красота. Ломается почти сразу после того, как родилась.
Торьо знала, что у нее есть считаные секунды, прежде чем холод скует мускулы и они перестанут подчиняться ее воле. Тогда она погибнет вместе с Таквалом. Все ее члены уже налились тяжестью, и, чтобы заставить их двигаться, требовалось огромное усилие воли.
«Какой смысл пытаться спасать кого-либо?»
Раненые воины у подножия стены ледяного форта отказались от ее помощи, даже пытались ее убить. Столь многие из тех, кто сбежал из долины Кири, умерли в пути. А теперь кровожадные льуку гонятся за ними, но если ей удастся спасти Таквала, тот в свою очередь будет стараться убить этих убийц. И этому нет конца, нет ни передышки, ни избавления. Ее со всех сторон окружают смерть и угроза смерти.
Как может восторжествовать Жизнь, если всем заправляет Смерть?
Не правильнее ли перестать сопротивляться и уступить неизбежному? Может, пусть они с Таквалом утонут? Станет ли мир из-за этого хуже? А вдруг гибель Таквала приведет лишь к тому, что в результате умрет меньше людей?
Все так запутано.
Ей вспомнилось время, проведенное в трюме «Прогоняющей скорбь», прежде чем свет и тени обрели форму, прежде чем звук и ярость излились в словах и дыхании мысли, прежде чем она познала жизнь и смерть, красоту и чудо, разочарование и сердечную боль. Если бы только она могла вернуться обратно, в то время блаженного неведения, до познания и смятения.
Торьо посмотрела на Таквала. Бедняга держался из последних сил, голова его уже готова была уйти под воду. Пэкьу смотрел не на нее, его взгляд был направлен в сторону кромки льда.
Как в забытьи она услышала голос Тэры: «Ты обещал! Вернись ко мне! Ты обещал!»
Торьо не видела в глазах Таквала страха, лишь сожаление и нежность, принятие судьбы и любовь, глубокую и вечную, словно океанские приливы.
Ей вспомнилось, как Таквал и Тэра смотрели друг на друга, как они держались за руки и разговаривали с детьми и друзьями, как рассказывали ей предания своих народов. В этом было столько красоты и чудес, увы, таких предельно бесполезных в борьбе против конечной бессмысленности существования, ибо не в наших силах избежать смерти.
Тэра рассуждала о Потоке, говорила о жизни и смерти как о двух аспектах единого целого, подобных приливу и отливу. Что значат одна или две жизни по сравнению с безбрежным океаном? Что такое одна женщина или один мужчина по сравнению с бескрайним звездным небом?
Непрошеная картина встала перед глазами Торьо: цветы из замерзшей пены срываются с гребней волн, подобно семенам одуванчика, и летят хрустальными искрами на ветру, но едва успевают сверкнуть на солнце, как тут же разбиваются о берег. Они собираются в кучку, словно бы им нет дела до остальной вселенной, как будто им достаточно просто звенеть вместе, услышать хоть на краткий миг музыку души друг друга.
«Нет нужды ни в философии, ни в религии, равно как и в зове крови или одобрении богов. Довольно того, что мы любим и любимы. Нет смысла в вечности: есть только здесь и сейчас».
Свет прояснился, и окружающий мир с ревом обрушился на Торьо. Она охнула и глотнула горькой морской воды, прежде чем сомкнула губы. Из последних сил Торьо обвязала веревкой себя и Таквала. И только-только успела сделать узел, как пальцы ее соскользнули, онемевшие и непослушные.
Собаки и люди налегали изо всех сил, пока не вытащили их обоих из полыньи.
Тэра закутала Таквала и Торьо в густые меха. Китос и его соплеменники развели костры и насыпали углей в черепа собак и гагарок. Обернув горячие черепа в кожу, они сунули их под мышки замерзших мужчине и женщине и разложили вокруг их туловищ, чтобы вернуть тепло жизни. Когда караван продолжил путь на север, Тэра скинула с себя одежду и прижалась к ледяной коже Таквала, стараясь передать ему жар своего тела.
А у них за спиной стенали и сыпали проклятьями льуку.
Ближе к наступлению темноты уцелевшие льуку потянулись назад, к брошенной ледяной крепости, где всю ночь жгли костры в попытке отогреть как можно больше замерзших, которых удалось выловить из моря.
Тово Тасарику уцелел.
Впрочем, утверждать, что он остался целым, было неправильно. Продолжительное пребывание в море близ Пастбища Нальуфин в конечном счете стоило ему отмороженной левой руки, а также четырех пальцев на ногах, которые почернели, высохли, а затем отвалились. Тем не менее он отделался куда легче, чем слишком многие из отданных под его начало танов и воинов, кому вовсе не суждено было вернуться из этой экспедиции на дальний север.