Тэра оказалась семенем одуванчика, упавшим на бесплодный камень, лотосом с горьким ядрышком. Вопреки своему многообещающему имени, она не прогнала скорбь, а сама стала ее воплощением.
– Дыхание мое.
Поначалу принцессе показалось, будто этот слабый голос звучит лишь в ее воображении, но потом она ощутила под своей щекой движение. Тэра села и увидела, что впервые за много дней Таквал очнулся.
Лицо у него горело, дыхание было хриплым, а глаза блестели, словно огонек фитиля. Сердце в груди Тэры затрепетало, преисполнившись надежды, но потом она вспомнила, что зачастую люди на пороге смерти испытывают последний недолгий подъем сил, похожий на проблеск солнца над горизонтом в этих северных краях в самый короткий день года.
– Мама, – хрипло прошептал Таквал.
«Он, верно, бредит?»
– Это я, Тэра.
Таквал покачал головой.
– Мама говорила со мной во сне, – просипел он. – И все наши друзья, которые погибли с ней в долине Кири, тоже.
Страшное предчувствие сдавило сердце Тэры, такое же ледяное, как и окружающий их ландшафт. Голос мужа был настолько слаб, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать его.
– Скоро я присоединюсь к ним.
– Нет, – сказала принцесса. – Нет! Приближается весна. Тебе станет лучше…
– Я обещал привести тебя в Татен, дыхание мое, – промолвил Таквал. – Прости, что не смогу сдержать свое обещание…
– Нет! Я не освобождаю тебя от клятвы. Ты не можешь…
– Пожалуйста, выслушай меня! Не позволяй мне испустить дух подобно блеющему теленку, которого забивают в степи; не позволяй моей крови застыть в темноте, как у труса, прячущегося во время битвы под телами павших товарищей.
От усилия Таквал захрипел, голос его стал еще тише, так что Тэре пришлось припасть ухом к самым покрытым горячечной коркой губам, силясь разобрать слова сквозь шум собственной крови, пульсирующей в жилах. Когда муж продолжил говорить, глаза ее расширились.
– Нет! – Тело ее конвульсивно содрогнулось, она замотала головой. – Я не могу. Я ведь не агонянка.
– Можешь и должна. Ты принадлежишь этой стране. Ты любишь мой народ так же сильно, как люблю его я.
Горячие слезы брызнули из глаз Тэры.
– Помни, о чем ты мне говорила: иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их. В этом заключаются величие королей и долг пэкьу. – Таквал посмотрел ей в глаза, и каждый, как в зеркале, прочел во взгляде другого неутолимую жажду быть вместе.
Тэра припала губами к губам мужа и, пока они целовались, вдувала воздух в его ослабевшие легкие, желая передать ему столько своей силы, сколько возможно.
Потом она встала и позвала Адьулек.
Часть вторая
Лес, разбуженный громом
Глава 12
Льуку кьо! Укьу кьо!
В море к северу от островов Руи и Дасу, близ Стены Бурь, пятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (ровно десять лет спустя после предыдущего открытия прохода в Стене Бурь)
Город-корабль «Дар Торьояны» дрейфовал в спокойном море. Хотя до Стены Бурь еще оставались многие мили, сумбур, царивший на борту судна, словно бы эхом отражал бурление далекой гряды из воды и ветра, озаренной сполохами молний.
Корабль этот стал своего рода средоточием тех надежд и чаяний, от которых трепетали сейчас сердца буквально всех в Укьу-Тааса. Срок мирного договора с дара-рааки, неуклонно соблюдавшегося целых десять лет, истек в этом году. Хотя флотилии с данью продолжали прибывать в Крифи, привозя провизию и сокровища, а презренные варвары, чьи сердца были преисполнены жажды наживы, трусливо тыкались носами в грязь у ног льуку, не выказывая рвения воевать, однако все, даже жалкие соглашатели, как именовали приверженцы Кутанрово сторонников мирного сосуществования, понимали: в скором времени открытое противостояние между двумя сторонами неизбежно возобновится.
И то, какой окажется предстоящая война, решится именно сегодня, ибо наступил наконец день, когда Стена Бурь должна будет расступиться и пропустить давно ожидаемое подкрепление из Укьу.
Шаманы танцевали на палубе и на мачтах, где они висели и крутились на снастях с такой же легкостью, как на гаринафиньих сетках. Под оглушительный аккомпанемент грохочущих кактусовых барабанов, труб Пэа и завывающих костяных горнов шаманы, облаченные в украшенные перьями накидки и рогатые шлемы из черепов, вертелись и прыгали, воспроизводя великие подвиги былых героев и пэкьу льуку. Наро и кулеки, взбудораженные дымом тольусы, как завороженные наблюдали за повествовательными танцами. Время от времени они распевали хором: