Сами и Алкир идут к ней в свете солнца, капли дождя на их головах переливаются, как бесценные рубины…
Она слушает и смотрит истории о Кикисаво и Афир, которые рассказывают на Празднике зимы шаманы, и голос труб Пэа еще звучит у нее в ушах, а разнообразные вкусы десяти сортов мяса еще сохраняются на кончике языка…
Она стоит в свете луны, лицом к лицу с Таквалом.
Сердце – не застойный пруд, не водяной пузырь посреди моря травы. Твоя мать теперь моя мать, твой народ – мой народ.
Иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их. Чтобы обеспечить свободу большинства.
Тэра и сама не заметила, как прекратила плакать. Она лишилась столь многого, что сердце ее опустело, и только благодаря этой пустоте принцесса осознала, как много приобрела.
Она полюбила эту землю, ее народ, легенды, богов, традиции, ее живые создания из костей. Ей хотелось увидеть степь свободной: избавить от ярма не одних лишь агонов, но также северные племена на Пастбище Нальуфин, беглецов в оазисах пустыни Луродия Танта и даже самих льуку – все эти народы с их взаимно переплетенными легендами о том, кто такие они есть. Тэра приехала в эту страну, дабы совершить революцию, но как можно сделать это, не произведя прежде революцию у себя в голове? И только когда Тэра потерялась в историях степняков, впитав нравы и обычаи удочерившего ее народа, открыв сердце суровой красоте нового мифа о творении, – лишь тогда она воистину обрела себя. Семя лотоса нашло свой бурлящий пруд, а семечко одуванчика зацепилось за скалистую почву.
«Прощай, Дара».
Тэра сжала руки старой шаманки и открыла глаза. Реальность смертного мира обрушилась на нее с такой силой, что на миг в уме у принцессы не осталось ни одного дыхания мысли.
– Я смогу, – заявила она. И, немного помолчав, добавила: – И у меня есть план. Любимый, в конце концов ты все-таки сдержишь свое обещание.
И она принялась объяснять, а Таквал и Адьулек внимательно ее слушали.
Лицо Таквала светилось ярко, как пламя лампы из рыбьего жира. Он улыбнулся жене, а та улыбнулась ему в ответ. Слова были излишни.
Адьулек поклонилась Тэре.
– Ты всегда была благородной принцессой Дара, – промолвила она. – А теперь я вижу в тебе достойного пэкьу народа агонов.
Адьулек объяснила, что для снятия духовного портрета Таквала им потребуются помощники. Хотя близость ее к Пра-Матери ничуть не ослабела, Адьулек не была уже, подобно Сатаари, молодой женщиной с твердыми руками и острыми глазами. Пусть Тэра боялась и почитала богов, она говорила по-агонски с акцентом, без той чистоты, которую требуют боги, надзирающие за такой священной церемонией.
Ни у кого из воинов-агонов не имелось соответствующих навыков. Они не были шаманами, постигшими искусство духовного арукуро токуа.
– По части механики нам не найти никого опытнее Сами Фитадапу, – сказала Тэра. – А Торьо говорит на степных языках с совершенством, не знающим равных.
Хотя не в обычае племени агонов было допускать чужаков к этим самым священным из таинств, Адьулек пришлось согласиться.
– Боги делают уступки, понимая, насколько люди хрупки. Бывали случаи, когда тем, кто разбит параличом или по какой-то причине не может говорить, помогали доверенные соратники, не являющиеся ни воинами, ни шаманами.
Когда Тэра, Торьо и Сами уселись рядом с Таквалом в ледяной пещере, Адьулек разложила свои принадлежности и научила Сами, что нужно делать.
Сначала та разрезала на узкие полосы полотно из оболочки желудка гаринафина, легкой и тонкой, как бумага. Полосы эти сшили концами друг к другу, и получилась длинная лента.
Затем Сами приготовила в горшочке густую черную пасту, смешав пыль от сожженных костей с топленым жиром. Она нанесла ее на одну сторону ленты из оболочки гаринафиньего желудка, и паста затвердела, образовав темно-серое покрытие. После чего ленту смотали в толстый свиток.
Адьулек велела Сами собрать костяную раму, напомнившую Тэре перевернутую тачку с двумя осями, но без колес. Свиток из ленты водрузили на одну ось и подтянули концом к другой, к которой была приделана рукоятка, как у лебедки.
Следом шаманка достала нечто такое, что привело в замешательство Тэру и Торьо, однако Сами узнала предмет с первого взгляда:
– Да это же ухо гаринафина!
Орган сей был толще, чем туловище Таквала. Помимо хрящевой раковины там сохранились ушной канал и прочие части, находившиеся с внутренней стороны.
Сами, обладавшая некоторым опытом в изготовлении чучел и имевшая представление об устройстве органов слуха, удивилась искусству, с которым этот образец был вырезан и сохранен. Ухо гаринафина было по-прежнему эластичным и гибким, словно живое. На мясистых поверхностях имелась тонкая пленка, похожая на жировую, и даже сама барабанная перепонка оставалась полупрозрачной. Череда косточек за барабанной перепонкой слабо подрагивала в ледяном воздухе пещеры.